Ветер бил в лицо, нежно пощипывал кожу и откидывал растрепанные волосы назад. Словно боясь, что кожевенник передумает, я не задала ни одного вопроса — ни когда запрягали лошадей, ни когда выводили сани из сарая. Я сидела, спрятав озябшие руки в рукава, и молилась Девам, бестолково и сумбурно. Голова начала побаливать, то ли от холода, то ли от удара… а может, от плохих мыслей?
Под полозьями скрипел снег, освещенная фонарями улица осталась далеко позади, мохноногая лошадка свернула к району портовых складов. Тени в подворотнях, изредка выползавшие на дорогу, тут же исчезали, мужчина правил молча и практически не смотрел по сторонам.
— Спасибо, — пробормотала я, глядя на его спину. Порыв ветра унес слова в темный переулок, но кожевенник услышал.
— За что его взяли серые? — гулко спросил он, качнувшись.
— За… — я замялась, мужчина обернулся. Сивухой от него разило просто убийственно. — За то, что сломал ювелиру Киши ногу, — решила не врать. — От него мы и узнали про вашего брата.
Широкие ладони сжались, а потом медленно разжались.
— Если бы не слово, что я дал брату, сам бы этому ювелиришке кое-что сломал и ногой не ограничился. Но! Пошла! — Ули отвернулся, хлестнул вожжами, кобыла пошла резвее. — А серые, значит, парня в острог уволокли. Отродясь пользы от этих псов не было. Сколько у него осталось? День? Два? Неделя?
— Десять дней, — ответила я и вдруг поняла, какая это ничтожно мала цифра.
Здание портового острога выстроили на берегу Зимнего моря. По форме оно походило на подкову с овальным внутреннимдвором и двумя одинокими деревьями с изувеченной корой. Узкие окошки скорее напоминали норы серых наек, что гнездились на одном из утесов Кленового Сада. Бурый камень стен и смотровые вышки, сейчас почему-то пустые.
Кожевенник остановил сани. Слезала я, честно говоря, неохотно. Сама затрудняюсь сказать, почему. Дальнейшего плана действий как не было, так и не появилось. Девы остались глухи к молитвам. Я сделала шаг вперед. За спиной фыркнула лошадь.
Внутренний двор был пуст и засыпан снегом. Никаких следов, кроме моих. Деревья качали голыми ветками. Красноватая Иро, самая большая из лун, заливала округу алым светом. У горизонта замерла белая Эо, самая маленькая. Значит, Кэро сейчас над Тиэрой. Три луны — глаза богинь, оставленные Девами наблюдать за людьми.
Если вы меня слышите, пожалуйста, помогите!
Я поняла, что стою перед облупившимися деревянными дверьми и смотрю на небо, пряча нерешительность даже от самой себя.
Подняв руку, ухватилась за проржавевшее кольцо и ударила. Первый раз тихо, второй — громче. Заскрипел снег под полозьями саней, я не стала оборачиваться. Раз Ули решил уехать, это его право, он и так сделал больше, чем мог.
Скрипнуло железо, и на уровне глаз открылось маленькое окошко. Я увидела небритую скулу, а потом слезящийся, с красноватыми прожилками, глаз.
— Чего надоть? — спросил «глаз» надтреснутым дребезжащим голосом.
— Я… я хочу увидеть заключенного!
— Ну и хоти на здоровье.
— Но…
— Сегодня неприемный день! — рассмеялся кто-то позади «глаза». — Пусть приходит завтра, а еще лучше через недельку!
Теперь уже загоготал «глаз».
— Послушайте, — я стиснула руки, пытаясь подобрать слова и уже зная, что все бесполезно. Таким, как эти, не объясняют, а приказывают, но, увы, не такие, как я.
— Шар, это ты там гогочешь, что ли? — раздался голос. Я обернулась. Сани стояли под одним из деревьев рядом с засыпанной снегом поленницей, а ко мне неспешно шел кожевенник.
— Ну, я, — в окошке снова появился «глаз». — Медведь? Старый бродяга, ты, что ли? Смотри-ка, выбрался… А чего пришел? По решеткам соскучился?
— Уж не по твоей лысой голове, — рявкнул Ули. — Шрам здесь?
— Здесь-здесь, — раздался еще один голос. — Открывай, Шар, Медведь пришел.
Загрохотал замок, мастер Ули оттеснил меня в сторону, и открывший дверь «глаз» — лысый мужчина без передних зубов, обросший сизой щетиной — окинул взглядом массивную фигуру и серьезно заметил:
— Ну, ты даешь, Медведь, я с самого начала знал, что ты на голову больной.
— За своей головой смотри, Шар, — не очень дружелюбно ответил кожевенник, заходя в узкий коридор. Я юркнула следом.
— Не больно-то нас бывшие постояльцы визитами балуют, — буркнул стражник, запирая дверь.
— Это потому что с того света особо в гости не придешь, — снова раздался голос, что велел открывать. — Ну, где ты там?
Коридор закончился широким залом с деревянным столом в центре и двумя грубыми лавками с боков. Стены были сложены из холодного осклизского камня, в помещении пахло сыростью, старым сыром и пивом, прокисшим еще до моего рождения.
Из караулки, в свою очередь, расходились еще два коридора и почти терялись в темноте.
— Не скажу, что рад видеть твою рожу, Шрам, — прогудел Ули, рассматривая сидящего на краю лавки приземистого мужчину. Лицо тюремщика пересекал уродливый рваный рубец, вертикально деливший рот на две части так, что казалось, правая половина выше, чем левая.
— Это потому что ты завидуешь моей красоте.
— Думал, тебя рыбы в Зимнем съели, — натянуто ответил кожевенник.
— Не поверишь, я думал о тебе то же самое.
Кроме Шара и Шрама в караулке сидели еще двое. Молодой высокий стражник в кольчуге торопливо разливал по выщербленным кружкам что-то кислое и хмельное, его одежда и светлые волосы казались на удивление чистыми, особенно на фоне остальных тюремщиков. В дальнем углу крутил колесико масляного светильника сухонький старичок, очень похожий на злого гнома из сказки, что рассказывала нам с братом перед сном нянюшка. Седые волосы, торчащие пучками из-за ушей, руки с шишковатыми суставами, согнутая спина, засаленная одежда.
— Садись, выпей с нами, раз уж пришел, — хлопнул кожевенника по плечу Шрам. — Кто бы мне сказал, что я буду рад видеть бывшего заключенного, получил бы в зубы.
— Кто бы мне сказал, что я буду пить с собственными тюремщиками, лишился бы языка, — в тон ему ответил Ули, но сел на лавку рядом со светловолосым и рассеянно коснулся шрама на шее. — Девы, как давно это было.
— И не говори, — в тон ему отвел Шрам.
— А кто это с тобой? — прищурился лысый. — Она вроде повидать кого-то хотела? Здесь не дом свиданий, девочка.
— Но если хочешь, можешь повидать меня, — подмигнул светловолосый.
— Племянница моя, — мастер понюхал содержимое кружки и скривился.
— Племянница? — протянул Шар. — Не знал, что ты в родстве с благородными! — и сплюнул на пол. Судя по состоянию последнего, это было здесь обычным явлением.
— Ты много чего обо мне не знаешь, Шар, — кожевенник вздохнул. — Мы по делу пришли. Ей бы жениха повидать. Что скажешь, старик? — Он посмотрел на «гнома», все еще возившегося со светильником, и все остальные, что интересно, тоже повернули головы. Тот не ответил, сделал вид, что не слышит.
— Это которого? — уточнил светловолосый.
Я уже открыла рот, чтобы ответить, но Ули меня опередил:
— Его сегодня привезли, ближе к ночи, тоже не из простых.
— Ааа, тот павлин, — Шар сел и пододвинул к себе кружку. — Верный кандидат в покойники, пусть твоя племяшка забудет. Короста нынче его невеста.
— Что, даже попрощаться не дадите? Брось, разве не ты, Шрам, помнится, просил меня написать письмо твоей ненаглядной Лиене?
Шрам крякнул, но отрицать не стал.
— Я заплачу, — не выдержав, пообещала я, поднимая руку и касаясь шишки на голове. Внутри ворочалось что-то острое и болючее.
— И чем же, красавица? — с любопытством уставился на меня светловолосый.
— Я… я… я могу выписать чек!
Несколько секунд царила тишина, а потом они захохотали. Не только тюремщики, но и кожевенник смеялся, постукивая ладонью по столу. Старик отвлекся от светильника, уголки его тонких губ приподнялись, вокруг глаз собрались морщинки.
— Чек!? — отхохотавшись, проговорил Шрам. — Давно мне чеков не выписывали. Собственно, мне никогда их не выписывали! — он поднял кружку, его изуродованный рот скривился, по подбородку потекло пиво.
