Лекарь Империи 19 (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

— Да, Сергей Петрович.

Он поднял глаза. По правой щеке медленно катилась скупая, тяжёлая слеза, прочертившая блестящую дорожку от глаза до подбородка, и Сергей Петрович не стал её вытирать или прятать.

— Береги её, — сказал он. — Она у меня с характером. Ты знаешь. Упрямая, как мать. Но… — голос его сломался, и он сжал губы, переждал секунду и закончил: — Береги.

Я положил руку ему на плечо, крепко и ощутимо сжал.

— Обещаю, — сказал я серьёзно, забыв на секунду про иронию, улыбку и привычный сарказм. — Обещаю, Сергей Петрович.

Он накрыл мою руку своей ладонью, сжал, коротко и тяжело кивнул и отвернулся, чтобы незаметно промокнуть глаза рукавом пиджака.

За моей спиной раздался тихий всхлип.

Ника стояла в трёх шагах от нас, прижав ладони к лицу, и плечи её мелко вздрагивали. Тушь поплыла, и тонкая чёрная дорожка потекла по левой щеке, оставляя на безупречной свадебной коже тёмный след.

Кристина возникла рядом мгновенно, будто ждала именно этого момента. В руке её уже белела салфетка, и она ловким, отработанным движением промокнула Никину щёку, одновременно шепча:

— Не три, не три, размажешь, дай-ка я сама. Стой ровно, вот так.

Ника послушно замерла, подставив лицо салфетке, и сквозь мокрые ресницы посмотрела на меня. В её покрасневших и блестящих глазах сквозь слёзы горело то, ради чего стоит жить две жизни.

— Ты нашёл способ довести до слёз невесту за пять минут до церемонии, — произнесла она дрожащим голосом. — Ты рекордсмен, Разумовский.

— Стараюсь, — ответил я.

Кристина закончила реставрацию и критически оценила результат.

— Пойдёт, — вынесла она вердикт. — Но если заплачешь ещё раз, то я бессильна. Водостойкая тушь не рассчитана на столько эмоций.

Из зала выглянула регистратор. Женщина средних лет с высокой причёской и профессиональной улыбкой.

— Молодожёны, мы готовы. Прошу в зал.

Сергей Петрович поднялся с пуфика. Одёрнул пиджак, расправил плечи. Подошёл к Нике, подставил согнутый локоть и она крепко, двумя руками взяла его под руку, прижавшись к отцовскому плечу.

Я смотрел, как они идут к двери зала и думал о том, что паническая атака Сергея Петровича была, пожалуй, самым искренним комплиментом, который я получил сегодня.

Его тело сказало то, что он не мог произнести словами: я боюсь её отпустить.

Зал бракосочетаний оказался неожиданно красивым.

Высокий потолок с настоящей лепниной, оставшейся, видимо, от прежних времён, когда это здание было чем-то основательным. Длинные окна, задрапированные белым тюлем, пропускали дневной мягкий и рассеянный свет, ложившийся на паркет золотистыми прямоугольниками.

Вдоль стен стояли стулья, обтянутые белой тканью с атласными бантами на спинках. Впереди стоял стол регистратора, накрытый бордовой скатертью, с раскрытой книгой актов, ручкой в подставке и двумя небольшими букетами белых роз по краям.

Из динамиков, спрятанных под потолком, лилась классическая музыка, что-то из Мендельсона, приглушённое, торжественное и до ужаса знакомое, та самая универсальная и вечная мелодия, под которую люди женились во всех мирах, во все времена, при всех режимах.

Гости рассаживались, стулья скрипели по паркету, шуршали платья, звякали запонки, и из задних рядов доносилось негромкое рефлекторное покашливание.

Тарасов занял крайнее место в третьем ряду, единственное, где его плечи не упирались в соседей. Рядом села Зиновьева, прямая и неподвижная, со сложенными на коленях руками. За ними расположились Коровин, Ордынская и Семён. Во втором ряду уселись Кобрук, Мышкин и Шаповалов, и последний, не стесняясь, достал из кармана огромный клетчатый носовой платок и положил его на колено заранее. Грач сел с краю, скрестив руки на груди и устремив взгляд в потолок.

Хомяки, Фролов и Муравьёв, забились в последний ряд, и Муравьёв уже шмыгал носом, хотя церемония ещё не началась.

Артём и Кристина, стояли слева от стола плечом к плечу. Артём держал в руках бархатную коробочку с кольцами. Кристина придерживала Никин букет и нежно, широко улыбалась.

Сергей Петрович сидел в первом ряду. Пуговица на воротнике расстёгнута, платок в кармане на случай рецидива слёз, лицо спокойное, и руки больше не дрожали.

Мы с Никой вышли к столу регистратора.

Она шла рядом со мной, подол белого платья бесшумно скользил по паркету. Её рука лежала в моей, тёплая, без дрожи: фельдшерская броня вернулась на место, и Ника Орлова стояла у стола бракосочетания со спокойным, собранным лицом.

Регистратор, женщина средних лет, раскрыла папку, поправила микрофон на стойке и начала.

Голос у неё был поставленный, «загсовский», с отрепетированными паузами и интонационными подъёмами, натренированными за годы произнесения одних и тех же слов. Она говорила о семье, о любви, о кораблях, плывущих по волнам жизни, о гаванях, куда эти корабли причаливают, и о якорях, удерживающих их в бурю.

Весь стандартный загсовский набор, в общем.

Я стоял, смотрел на регистратора и внутренне, мягко без злости усмехался: банальные слова и затёртые метафоры. Но женщина говорила их искренне. По крайней мере, она научилась за тысячи церемоний произносить их так, что искренность казалась настоящей, а это дорогого стоит.

Я перевёл взгляд на Нику.

Она смотрела прямо перед собой, на регистратора, и внимательно и серьезно слушала. Профиль её был освещён дневным светом из окна: прямой нос, твёрдый подбородок, ресницы, отбрасывающие тень на скулу. Прядь, выбившаяся из причёски, снова упала на лоб. Кристина заправляла её четыре раза за последний час, и каждый раз она выбивалась снова, упрямая, непослушная, как всё в Веронике Орловой.

Эта женщина через пять минут, официально, юридически, бесповоротно станет моей женой.

Слово, которое в прошлой жизни я не произносил и не планировал произносить. Хирург-одиночка, женатый на операционном столе, проживший три десятка лет в гордом одиночестве, чтобы в другом мире, в другом теле, в провинциальном ЗАГСе Мурома, стоять рядом с женщиной, ради которой стоило умереть дважды.

Регистратор завершила вступительную речь, закрыла папку, и наступила профессиональная пауза, три секунды тишины, в которой Мендельсон стих, и в зале осталось только дыхание сорока человек и далёкий гул города за окном.

— Согласны ли вы, Илья Григорьевич Разумовский, — голос регистратора обрёл торжественную весомость, — взять в жёны Веронику Сергеевну Орлову?

Никакого колебания и тени сомнения у меня не возникло. Ответ сидел внутри давно, ещё до этого зала, до подачи заявления и до покупки кольца в бархатной коробочке. Он сидел с того момента, когда на трассе под Петушками Ника перехватила руль скорой и увезла умирающего ребёнка, и я посмотрел ей вслед и понял: «Вот эта».

— Да, — сказал я.

Регистратор кивнула и повернулась к Веронике.

— Согласны ли вы, Вероника Сергеевна Орлова, взять в мужья Илью Григорьевича Разумовского?

В зале повисла тишина.

Я повернулся к Нике с тёплой, привычной, улыбкой. Я ведь знал ответ заранее.

Ника смотрела на регистратора. Брови её чуть сдвинулись к переносице. Фирменный жест Вероники Орловой, появлявшийся в единственном случае: когда она принимала сложное, тяжелое решение, от которого зависит жизнь.

Секунда прошла, за ней вторая. В зале повисла тишина. Мендельсон молчал, гости молчали, регистратор держала профессиональную паузу, и только в глазах её мелькнула тень.

Улыбка на моём лице замёрзла, зафиксированная мышечным усилием в том положении, в котором её застало происходящее, потому что лицевые мышцы получили от мозга два противоречивых сигнала: «улыбайся, всё нормально» и «что происходит?».

Ника повернула голову и перевела взгляд с регистратора на меня.

Огромные, ясные, абсолютно трезвые тёмно-карие глаза смотрели на меня прямо, и в них не угадывалось ни тени испуга или сомнения. Стояло там что-то другое, чего я не мог прочитать, расшифровать и диагностировать никаким Сонаром, потому что Сонар молчал, а собственный мозг отказывался обрабатывать информацию.