Лекарь Империи 19 (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

— Я дышу, — ответила Ника напряжённым тоном. — Я прекрасно дышу. Шестнадцать вдохов в минуту, нормальная частота для взрослого в покое.

— Ты не в покое, — тихо заметила Кристина.

— Я в абсолютном покое, — Ника поправила собственную фату, поймав отражение в ближайшем зеркале. Руки её двигались уверенно и быстро. Но пальцы едва заметно дрожали, и видно это было только тому, кто знал, куда смотреть, а я как раз и знал.

Я стоял в центре холла в безупречном тёмно-синем костюме, купленном вместе с Вероникой. Белая рубашка, узкий галстук в тон платью Ники, запонки от Коровина с гравировкой «ИР», Илья Разумовский, и ботинки, начищенные до зеркального блеска стараниями Кристины: она вчера вечером отобрала их у меня со словами «жених не может прийти в ЗАГС в пыльных ботинках».

Я был абсолютно спокоен. Как хирург перед плановой операцией, когда инструменты разложены, бригада на месте, а пациент, то есть я, согласен на процедуру, информированное добровольное согласие подписано, противопоказания отсутствуют.

Дыхание шло ровно, руки не дрожали, мысли оставались ясными.

Я смотрел на Нику, как она мечется по холлу, отдаёт команды, поправляет чужие бутоньерки, проверяет кольца в чужих карманах, и думал: господи, какая же она красивая. Вот такая, взвинченная, с дрожащими пальцами и стальным голосом, красивая глянцевой и одновременно живой красотой.

Ника пронеслась мимо меня, это был очередной вираж по холлу, на этот раз в направлении коридора, ведущего к залу церемонии, и я протянул руку.

Мягко и уверенно поймал её за талию и притянул к себе. Она по инерции сделала ещё полшага вперёд, упёрлась ладонями мне в грудь и подняла лицо.

Тёмно-карие глаза смотрели на меня снизу вверх, губы её были сжаты, щёки розовели, на виске темнела непослушная прядь, выбившаяся из причёски.

Я заправил прядь ей за ухо.

— Ника, — сказал я тихо, с улыбкой. — Выдохни.

— Я выдыхаю, — она попыталась вырваться. — Мне надо проверить…

— Ника, — я не отпустил, наклонился ближе, и голос мой зазвучал мягко, с той лёгкой иронией, которая между нами давно стала языком нежности. — Мы в ЗАГСе, никто здесь не умрёт. Кольца у Артёма, паспорта тоже, бутоньерка Семёна висит ровно, Кристина держит фату, и через четырнадцать минут мы войдём в зал, скажем «да» и станем мужем и женой. Всё под контролем.

Ника фыркнула, и звук этот вышел нервным, рваным, с маленьким непроизвольным смешком на хвосте.

— Ты невыносим, Разумовский, — сказала она, но плечи её опустились на полсантиметра. Напряжение, сжимавшее её тело в тугую пружину, чуть-чуть ослабло, я почувствовал это руками, лежавшими на её талии.

— Я знаю, — ответил я. — Именно поэтому ты за меня выходишь. Больше никто не выдержит.

Она несильно ткнула меня кулаком в плечо, привычным жестом, означающим одновременно «идиот», «люблю» и «отпусти, мне надо проверить зал». Я отпустил, и она развернулась, поправила платье и двинулась в направлении двери. Но прежде чем уйти, она на секунду обернулась и посмотрела на меня быстрым, тёплым, незащищенным взглядом.

— Ты красивый, — сказала она тихо. — В этом костюме. Просто… красивый.

И ушла, прежде чем я успел ответить.

Я стоял в холле муромского ЗАГСа и улыбался.

На правом плече шевельнулся знакомый тёплый груз. Фырк материализовался наполовину, только мордочка, торчащая из-за воротника и прошептал мне в ухо:

— Двуногий, у тебя выражение лица, как у контуженного. Возьми себя в руки. Через тринадцать минут тебе надо говорить связные слова.

— Тише, Фырк, — ответил я беззвучно, одними губами.

— Она красивая, — добавил бурундук и спрятался обратно за воротник.

На этот раз я не стал ему возражать.

Пока Ника инспектировала зал церемонии, я отступил к стене и привалился плечом к зеркалу.

Отсюда, из угла, холл ЗАГСа открывался целиком и я позволил себе то, что делал всегда перед сложной операцией: осмотрел поле деятельности.

Я скользнул взглядом по гостям. Мои и Никины, они перемешались в одну кучу, в которой белые халаты заменили костюмы и платья, но суть осталась прежней. Куда ни посмотри, везде стояли лекари, все до единого, если не считать пары Никиных подруг со скорой. А барона фон Штальберга, приславшего корзину цветов и открытку с витиеватым поздравлением, не было. У него оказались дела во Владимире.

У дальней стены, возле окна, стояла группа лиц, чьего расположения друг возле друга на свадьбе я никак не ожидал.

В строгом тёмно-бордовом костюме, дорогом и безупречно сидящем, с ниткой жемчуга на шее, стояла Анна Витальевна Кобрук. Рядом неуютно переминался Корнелий Фомич Мышкин в гражданском. Серый пиджак висел на худых плечах мешковато, галстук был завязан узлом, выдававшим человека, надевающего галстук раз в пятилетку, и весь его облик источал специфическую неловкость.

Третьим в этой кучке стоял Игорь Степанович Шаповалов и просто сиял. Широкие плечи развёрнуты, подбородок поднят, и на обычно суровом лице застыло выражение отеческой гордости, которое он даже не пытался скрыть.

Трое переговаривались вполголоса, склонив головы друг к другу. Со стороны это выглядело не как свадьба. Это выглядело как консилиум перед сложной операцией. Не хватало только рентгеновских снимков на стене.

Чуть поодаль от этой тройки, у колонны с искусственным плющом, стоял Денис Грач. Выглядел он так, словно только что сошёл с обложки медицинского журнала. Лицо его хранило привычное отстранённое, чуть аутичное выражение, и внимательные, холодные глаза медленно сканировали толпу, перемещаясь от одного гостя к другому с цепкостью диагностического аппарата.

Я был готов поставить зарплату: прямо сейчас он мысленно ставит диагнозы каждому присутствующему. Поймал его взгляд. Грач едва заметно кивнул. Одним движением подбородка. Я кивнул в ответ. Между нами не требовались слова. Всё было сказано в процедурном кабинете три дня назад.

Ближе к центру холла расположилась моя команда.

У Тарасова в костюме явно что-то не сходилось. Пиджак натягивался на спине, рукава заканчивались на два сантиметра выше запястий, и воротник рубашки он расстегнул на верхнюю пуговицу, потому что застегнуть не смог физически. Стоял он, расставив ноги, засунув руки в карманы, с видом человека, поставленного охранять вход.

Рядом с Тарасовым стоял Захар Петрович Коровин в старом, но отутюженном до хруста пиджаке, с белым платочком, сложенным треугольником и торчавшим из нагрудного кармана.

Александра Зиновьева сегодня была в элегантном тёмно-зелёном платье с высоким, строгим воротом. На её обычно непроницаемом лице присутствовало нечто, отдалённо напоминающее удовольствие. Волосы она собрала в безупречную французскую косу. Зиновьева даже на свадьбу пришла в рабочем режиме: элегантна, собрана, готова к любым неожиданностям.

Чуть позади Коровина стояла Лена Ордынская, тихая, бледная, в светлом платье и с распущенными волосами. Сегодня она выглядела какой-то непривычно молодой женщиной, надевшей праздничное платье и сделавшей причёску, и от этого казалась хрупкой и неожиданно красивой. Она смотрела в сторону зала, где Ника проверяла расстановку стульев.

В этот момент Тарасов и Зиновьева отошли к столику с шампанским, переговариваясь вполголоса, и Коровин остался рядом с Ордынской один на один.

Коровин не повернул к ней головы. Смотрел прямо перед собой, в никуда, руки сложил на груди и заговорил негромко.

Ордынская сжала кулаки на его слова, и я видел это со своего места: побелевшие костяшки, вздувшиеся сухожилия на тонких запястьях. Лицо её не дрогнуло, губы остались сжатыми, спина прямой, и держала она себя усилием воли.

Коровин молча кивнул, не сказал больше ни слова. Он знал, что этого достаточно. Сказано и услышано главное, остальное, дело времени.

Я отвёл взгляд. В этой сцене мне места не было, и комментировать её я не имел права. Единственное, что мне оставалось, это запомнить и быть благодарным за всё. Я знал, что Ордынская ко мне испытывает. Но теперь, увидев, мою свадьбу и ее реакцию, я понял, что она меня отпустила. И это хорошо. Мудрая девочка.