На золотом крыльце 5 (СИ) - Капба Евгений Адгурович

Ну да, мы ведь не успели потренироваться в ментале до этого, все закрутилось слишком быстро: бал, разлад среди братьев, Народное собрание, вот эти вот похороны… Пришлось пожертвовать кое-чем из глубоких книжных закормов. Например — серией старинных винландских комиксов «Аксолотли-шиноби», или собранием сочинений Матвея Комарова про Ваньку Каина. Разбавил все это несколькими поваренными книгами и справочниками по парусному вооружению военных кораблей разорвал на клочки, перемешал и…

— А получается! — шепнула Элька.

Мы переживали, что в ментале ее способности работать не будут, но они — работали, так же, как и мой телекинез. Понятия не имею, в чем дело: может быть, сыграл тот факт, что проводником стал я, или — мы и вправду открыли новую фишку из мира магии и можем защитить какую-то докторскую диссертацию по применению естественных способностей внутри ментального визуализированного пространства, но факт оставался фактом: штук пятьдесят бумажных изданий в моей библиотеке мы собрали заново за минуту! Это внушало определенный оптимизм, я почти поверил в успех.

Нам пришлось сделать паузу: в крипту зашел отец Аристарх, и я передал Псалтырь Эльке, и продолжила уже она:

— Подаешь Ты им, и принимают; простираешь руку, и все насыщаются благами. Отвратишь лицо Твое, и придут в смятенье; отнимешь дыхание у них, и исчезнут, и в прах земной возвратятся. Пошлешь Духа Твоего, и возникнут иные твари, и Ты обновишь лицо земли… — звенел Элин голос, а я смотрел на отца игумена, который с кадилом в руках обошел гроб, читая какие-то свои, другие молитвы шепотом и разглядывая лицо Государя.

Царский духовник ни слова не сказал нам, только прищурился и кивнул мне, как будто одобрительно, а потом вышел из крипты и плотно закрыл за собой дверь.

Можно было приступать к работе на дедовском чердаке, но, если честно, я страшно мандражировал.

— Нет другого выхода, — прошептала Эля, передавая мне книгу. — Лично для нас. Или — сбежим на Аляску?

— Действуем!

Я я взял девушку за руку, и, не закрывая на этот раз глаза, всмотрелся в эфир — прямо сквозь строчки священной книги — и потянулся к крохотной дверке над головой лежащего в дубовом гробу Государя. Строчки из Псалтыря продолжали звучать, и мой голос стал как будто чужим, я слышал его как бы со стороны, и это было необычно и страннол:

— … Силою Твоею веселится царь и о спасении Твоём безмерно радуется. Ты дал ему, чего желало сердце его, и прошения уст его не отринул, ибо Ты встретил его благословениями благости, возложил на голову его венец из чистого золота. Он просил у Тебя жизни; Ты дал ему долгоденствие на век и век…

У нас просто не было другого выхода! У нас должно было получится!

И у нас начало получаться: и глазом моргнуть не успели, как стояли посреди того самого чердака, среди груд макулатуры, деревянных обломков, загаженных фресок, изгвазданного пола и прочих остатков былой роскоши.

— Офигеть тут бардак, конечно, — сказал Элька, оглядывая Чертоги Разума царя Иоанна. — Так, гляди, и ночи не хватит…

— Соберем стеллажи, сделаем как было — а потом возьмемся за важные книги, — я видел, как часть изорванных документов сияет чистым золотым светом, даже в таком раздраконенном состоянии оставаясь для хозяина Чердака важными и значительными.

Спустя минут двадцать с меблировкой было покончено: ровные ряды дубовых, резных (прямо как государев гроб!) полок заполнили собой чердак, темные шкафы из массива, крепкие полки, пара столов с трехногими табуретами и два секретера заняли свои места вдоль стен.

Теперь нужно было их заполнить — и необязательно восстанавливать ВСЁ. Мой опыт работы в библиотечных фондах самых разных пациентов позволял говорить о том, что если привести в порядок ключевые для личности фрагменты — дальше память и сознание структурируются, активируется самосбор. К тому же мой дед был очень, очень мощным менталистом, самым сильным в мире.

Я надеялся, что мы с Элькой станем теми ребятами, которые,увидев застрявшую в снегу машину бросаются подталкивать ее плечами: человеческие силы по сравнению с электромотором под капотом авто — это фигня полная, но иногда недостаточно самой малости, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки, крохотного импульса! Наблюдая за тем, как страница за страницей, том за томом, полка за полкой Государева Библиотека обретает милый сердцу каждого книголюба вид, я думал только об одном: только бы успеть! Только бы нам никто нам не помешал…

Конечно, нам помешали!

* * *

Интерлюдия

Три царевича встретились у дверей крипты неожиданно друг для друга. Н икто из них не спал в эту ночь, они ходили по своим покоям, строили планы, думали о будущем, съедали себя — и в итоге каждый из них, одевшись и обувшись, шел к Троицкому собору, туда, где в крипте лежал их Государь и отец.

Рынды — дворцовые стражи — были здесь для того, чтобы охранять Грозных от любых внешних угроз, но не друг от друга, и поэтому — не вмешивались. Напротив — они отступили в храм, давая царевичам полную свободу действий. Кто-то из этих троих уже завтра станет владыкой судеб, властелином и повелителем великой страны — и не дело дворцовой стражи лезть во внутренние дела Династии!

Дмитрий замер у дверей, сложив мощные руки на груди, Василий мял в руках неуместную дорогую папиросу с золотым ободком, Федор держал руки в карманах и смотрел на свои ботинки. Одежда их никак не могла соответствовать царскому статусу: повседневный китель земских войск на старшем брате, свободная шелковая рубаха, расписанная пальмами, акулами и досками для серфинга — на среднем, и заляпанный чем-то красно-бурым белый медицинский халат — на младшем. Эта одежда подходила скорее для посиделки у крыльца какого-нибудь странного заведения, но никак не для церковных подвалов, и уж тем более — не для поминок.

— Старика положим в кремлевском Архангельском соборе, как и всех остальных, — нарушил молчание Дмитрий. — Если он все-таки очнется лет через тридцать после того, как у нас появится новый Государь или — через сто пятьдесят, как Федор Четвертый — точно так же пойдет в монастырь. У него не будет другого выхода, он поймет.

— Он всегда боялся проснуться в гробу, похороненным заживо… — задумчиво проговорил Василий. — Может мы его лучше кремируем? А потом уже — в Архангельский собор?

— А в печи он проснуться, значит, не боялся? — поднял бровь Федор.

— Воззовет ко Мне, и услышу его; с ним Я в скорби; избавлю его и прославлю его, долготою дней насыщу его, и явлю ему спасение Мое… — раздавался из-за дверей четкий, звучный голос Михаила.

Братья на секунду замерли, переглянулись, и Дмитрий сказал:

— Хороший парниша. Жалко будет, если…

— Дима, просто заткнись, — лицо Федора вдруг стало как будто вырубленным из камня.

— Ты за кого меня принимаешь, брат? — возмущение старшего казалось искренним.

— За того самого человека, который армейский негатор в Слободе врубил и земский спецназ — три дивизии, а⁈ — на бойню привел! Господи Боже, как вообще…

— Ха! Ха! Ха! — картинно похлопал в ладоши Василий. — Прямо как в детстве. Теперь, Дима, ты должен его забороть, а он — дать тебе коленом по яйцам. Обожаю на это смотреть!

— Самый умный? — вызверился на него Дмитрий Иоаннович.

Все трое замерли, переглядываясь. На секунду все замерло, тишина стала пронзительной, почти — болезненной. Никто не желал склониться, никто не хотел дать слабину. Эти трое слишком хорош знали друг друга, были слишком братьями, и потому — медлили, тянули время, не желая вступать в открытую конфронтацию. Первым не выдержал старший. Он привык брать на себя ответственность, привык повелевать и принимать решения, и считал, что так и должно продолжаться впредь!

— Ну и идите к черту! — рыкнул Дмитрий, и расправил плечи. — Хотите по плохому? А ну, братики, скажите: Государь умер, да здравствует Государь!