Император Пограничья 32 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

Что-то в этой комнате тревожило Синеуса, только понять причину он не мог. Похожее чувство донимало его днём на улицах города. Разобраться в нём сейчас было не легче, чем тогда: после света жизни голова гудела, а мысли расползались.

— Мои люди, — заговорил он первым, едва за конвоем закрылась дверь. — Они ушли из города? Живы?

Ответ пришёл не сразу. За перегородкой говорили медленно, с паузами, словно подыскивая слова. Амулет, как и днём при сделке, чуть запаздывал, и барон слышал паузы ещё в португальской речи.

— Об этом ты узнаешь, когда ответишь тому, кто решает твою судьбу, — произнёс голос.

Синеус сжал кулаки за спиной. Собеседник молчал об отряде, вынуждая пленника отвечать на вопросы, и оба это понимали.

— Ты жив, — продолжал голос, — потому что этой ночью ни ты, ни твои люди не убили ни одного человека, хотя могли. Свора Пожирателя, уходя от погони, всегда оставляет за собой вереницу мёртвых. За тобой их нет, и на Врага это не похоже. Поэтому я велел взять тебя живым: сначала я хочу понять, кто пожаловал в мои владения.

Пожарский вспомнил бритоголового на площади, замершего с открытым ртом, и понял, чей голос тот слушал. Так распоряжаться магами дома Верде мог только тот, кто правил этим городом.

— Что ты такое? — спросил голос. — Тело твоё живёт на мёртвой силе, как у Пожирателя Теней, а ведёшь ты себя как человек.

— Барон Стефан Пожарский, — ответил Синеус. — Командую Стрельцами Великого князя Платонова.

— Это имя и чин, — правитель помолчал. — Я спросил, что ты такое.

Отпираться не имело смысла. Некроэнергию в его теле правитель видел и так, и любая ложь убедила бы его только в одном: перед ним тварь, умеющая искусно врать. Значит, объясниться придётся, только не выдавая лишнего.

— Когда-то я побывал в руках у Бездушных, — сказал Синеус. — Они переделали мне тело под себя. Хотели заставить меня служить им, но не смогли. И я лучше умру, чем снова попаду к ним в лапы.

— Кто тебя переделал? — Мощь за перегородкой надавила сильнее, и побеги качнулись. — Когда это было? Все, попадавшие к ним, становились их рабами. Почему не стал ты?

Перед глазами у Синеуса на миг встали катакомбы под Псковом, три месяца темноты и собственная рука с костяным ножом, ведомая чужой волей к лопатке брата. Рассказывать об этом чужаку за плетёной ширмой Синеус не собирался, как и о том, что записано в его клетках: кто в этом разберётся, снова сделает его мишенью.

— Это долгая история, — сказал он вслух. — К Вердеполису она отношения не имеет. Повторю: Бездушные для меня смертельные враги.

За перегородкой надолго замолчали. По замершим побегам барон понимал, что его отказ замечен и запомнен. Только настаивать правитель не стал, и пленник перевёл дух.

Тишину нарушил сам барон.

— Вы, верно, хотите знать, почему в город послали именно меня, — сказал он. — Рядом со мной ментальная магия слепнет. Тот, за кем мы пришли, менталист такой силы, что подчиняет любого, подошедшего к нему. Взять его могу только я, поэтому и послали меня.

— Удобный Талант для лазутчика, — заметил правитель.

— Чужих тайн он не открывает, — Синеус качнул головой. — Мыслей я с ним не читаю и сквозь стены не вижу. Против менталиста годится, а для шпионажа бесполезен.

— Тогда скажи, кто этот менталист и чем он заслужил такую охоту, — чужой голос стал холоднее. — Ради него вы нарушили закон гостеприимства: мой город принял вас, а этой ночью вы силой ворвались к человеку, служащему моему дому, и Вердеполис поднялся по тревоге.

— Это была моя затея, — сказал Синеус. — Князь о ней не знал.

— Довольно! — в голосе впервые прорезалось нетерпение. — Договор, по которому вы вошли в город, подписывал Гаврилов Посад. Я знаю, кому вы служите.

Выгородить брата не вышло. Оставалось рассказать правду так, чтобы в неё поверили.

— Его зовут Кейван, — сказал барон. — Архимагистр, и менталиста сильнее него в Содружестве нет. Служит он хозяину, которого князь называет кукловодом. Мы знаем о трёх его преступлениях. Он устроил искусственный Гон на Гаврилов Посад. По его воле генерал под ментальным контролем вывез из Детройта Колоссальный кристалл Абсолюта. И на нём смерти нескольких правителей и знатных людей в Содружестве и за его пределами.

Не дождавшись отклика из-за перегородки, Пожарский продолжил:

— Князь Смоленска начал называть нам заказчика, но успел сказать только, что тот правит одним из Бастионов, и тут его убила ментальная закладка. Ставил её Кейван, он же знает и имя хозяина, поэтому мы и брали его живым: другой нити к кукловоду у нас нет.

— Как вы нашли его в моём городе?

— Он проник к вам под видом слуги вашего закупщика, Жайме Мескиты, держа его под ментальным контролем. Подчинил его Кейван в Баку, куда Мескита ездит за реагентами. На след закупщика нас вывел портальный журнал, где отмечены его поездки.

О Хоакине и его Таланте Синеус промолчал: чужому Бастиону незачем знать, каким способом брат находит нужных ему людей.

— Это похоже на сказку, — произнёс правитель после долгой паузы. — Чужой князь рассказывает её, чтобы оправдать вторжение в мой город. Чем ты её подтвердишь?

— Тем, что видел сам, — ответил Синеус. — Едва я вошёл в сад и дом оказался в пределах моей ауры, где-то наверху закричал Мескита. Контроль менталиста над ним оборвался. Потом закупщик показался в окне и натравил на нас всё, что росло у него в доме и в саду.

— Мои люди уже допросили Мескиту, — сказал правитель. — После Баку он не помнит ничего.

Барон медленно выдохнул. Память Жайме обрывалась ровно там, где его подчинил Кейван, и рассказ пленника о закупщике подтвердился. Молчание за перегородкой затянулось: правитель, похоже, пришёл к тому же выводу.

— Где сейчас менталист? — спросил правитель.

— Мой отряд уносил его, когда мы разошлись. Что случилось дальше, я не знаю, — Синеус посмотрел прямо на силуэт. — Вы так и не сказали мне, что стало с моими людьми.

Правитель ответил не сразу, и мощь за перегородкой немного ослабла.

— Теперь скажу. Скрывать ответ мне больше незачем: твой рассказ сошёлся с тем, что знаю я. Твои люди ушли из города последним переходом, в Хансон, унеся с собой ящик.

Синеус зажмурился, и плечи у него опустились сами собой: раз ящик ушёл с отрядом, то и Кейван оставался пленником. Только теперь он почувствовал, как режет запястья затянувшаяся лоза. Победы барон никогда не мерил убитыми врагами: счёт он вёл по людям, приведённым назад. Этой ночью домой добрались все, кроме него самого, и большего ему не требовалось.

Почки дрогнувших побегов на миг потускнели.

— Ящик… — медленно повторил правитель. — Значит, вот что было в ящике.

Пленник промолчал. Следя за погоней, правитель проглядел, как менталиста вынесли из-под носа у его охраны. Похоже, это запоздалое открытие задело его самолюбие.

— С таким делом к моему порогу приходят при свете дня, — заговорил собеседник снова. — Вы же явились за менталистом во мраке, будто ночные тати. Почему?

Пожарский помедлил с ответом. Можно было смягчить правду, только такую хитрость этот собеседник распознал бы сразу.

— Какой Бастион, князь Смоленска сказать не успел, — проговорил Синеус. — Им мог оказаться и ваш. Прийти с этим к вам значило, может быть, прийти к самому кукловоду.

За перегородкой не ответили, и барон договорил:

— А окажись кукловодом кто-то другой, запрос попал бы к консулу и прошёл ещё через десяток рук. Где-нибудь по дороге о нём узнал бы хозяин менталиста, а от него и сам Кейван, и он ушёл бы из города раньше, чем вы начали бы его искать. Взять цель живой, как я уже говорил, мог только я. И доказательств, которым поверил бы чужой Бастион, нам не хватало. Всё сводилось к догадкам и строке в портальном журнале.

После этих слов дышать стало трудно. Мощь за перегородкой сгустилась так, что воздух застрял у пленника в горле, побеги прижались к коре, а раны обожгло, словно в них снова ударил свет. Правитель даже не шевельнулся, и от этого становилось только страшнее.