Император Пограничья 32 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич

Шумно выдохнув, Синеус на миг прикрыл глаза: впервые за сутки у него отлегло от сердца. На ящики с откинутыми крышками он только посмотрел и спрашивать ничего не стал.

Отпустить брата мог лишь тот, кто в Вердеполисе открывает портальные переходы, а он не стал бы действовать без прямого приказа свыше. Значит, говорить предстояло о правителе чужого Бастиона, а о таком при посторонних не рассказывают.

— Раиса, Матвей, свободны, — сказал я. — Отсыпайтесь.

Поднявшись с ящика, Крестовский ушёл вместе с женой, а я кивнул брату на дверь.

В кабинете при штабе гудела вытяжка, а на краю стола лежала сводка, разорванная мною утром пополам. Получив от дежурного стакан крепкого сладкого чая, Синеус обхватил подстаканник обеими ладонями и долго молчал, прежде чем заговорить. Рассказывал он без украшений: начал с той минуты, когда разошёлся с отрядом Федота и увёл за собой магов дома Верде, а закончил условием того государя.

Оно-то и занимало меня больше всего. Имя того, кто направлял Кейвана, я так и так собирался вытянуть из перса, а теперь от допроса зависело ещё и то, закроет ли мой Бастион долг перед Вердеполисом.

Когда брат назвал ранг правителя, я невольно подался вперёд, и подо мной скрипнул стул. Коршунов две недели скупал о Вердеполисе все крохи информации, что продавались, а главного так и не узнал.

— Я там весь день ходил как в чужой одежде, — сказал Синеус. — Ступени выше, чем надо, а двери узкие и тянутся вверх. Ночью, как увидел правителя за перегородкой…

Договаривать он не стал, и я его не торопил.

— А сам он каков?

— Хитёр, — Синеус шевельнулся на стуле и скривился: ожог на боку ещё не затянулся. — Спрашивает о том, что и так знает, и слушает, соврёшь или нет. Соврал я ему за всю ночь один раз, ради тебя, и он меня тут же осадил. Попробовал бы ещё раз, тут бы сейчас не сидел.

— Я его, считай, в кукловоды записал, и то он мне ответил, — брат повертел подстаканник в руках. — А на вопрос, зачем Пожиратели лезут именно в Вердеполис, смолчал. Это молчание я запомнил крепче всех его слов.

Это стоило обдумать позже.

— С ящиками не обессудь, это я тебя выдал, — брат впервые за разговор усмехнулся. — Спросил он, каков ты, ну я и сболтнул. Меня он полночи вертел так и эдак, а тебя разгадал по одной шутке. Даже обидно.

Мою затею с ящиками, выходит, раскусили на той стороне раньше, чем я успел её провернуть. Утешало одно: перехитрил меня Грандмагистр, а не первый встречный.

— Врагом он нам не стал, брат, только и в друзья его записывать рано, — продолжал остеомант. — Ему интересен ты, а не твой Бастион, и это мне нравится меньше всего.

Отставив стакан, брат уставился на зелёный абажур лампы.

— Всю ночь я думал, что говорю с человеком, — сказал он наконец. — С сильным, хитрым, но человеком. Только у самого портала до меня дошло, что за перегородкой мой дар не нащупал ни одной кости.

— Совсем?

— Совсем, — Синеус потёр шею под воротом. — Любую тварь я могу сломать изнутри, а там и ломать нечего. Пока он давил, я хотя бы понимал, чего боюсь. А эту пустоту за перегородкой до сих пор жутко вспоминать.

Утешить его мне было нечем: кто мог сидеть за той перегородкой, я и сам не представлял.

Под конец брат выпрямился и слово в слово передал фразу, которую правитель велел сказать мне. Произнёс он её медленно, с чужими паузами, а от себя добавил, что речь, видно, о кукловоде.

Повторяя фразу про себя, я всё яснее понимал, что речь не о нём. Хозяин Кейвана слал в Вердеполис людей, это правда. Тварь у поста, найденная братом во дворце, научилась прятать некроэнергию. Арка, созданная для защиты от Пожирателей, стоит у ворот веками, значит, всё это время Бездушные и лезут в город, выведя ради этого неотличимую от человека породу. На вопрос брата о Пожирателях правитель промолчал, значит, ответ он знает. Его давний враг посылает в город не агентов, а тварей, и правитель говорил о нём как о едином противнике, причём старом. Ни одну из новых тварей, приходящих с каждым Гоном, не назовёшь старым врагом. Так правитель мог назвать только того, кто стоит за всеми Бездушными разом. Выходило, что правитель Вердеполиса знает о нём.

— Не о кукловоде он говорил, — сказал я. — Он говорил о Том-кто…

Договорить я не успел. Синеус дёрнулся, задев пустой стакан, звякнувший в подстаканнике. Брат побывал Химерой и понял, о ком речь, раньше, чем я закончил.

До этого дня никто из ныне живущих на Земле, кроме нас двоих, ни словом не выдавал такого знания. Правитель Вердеполиса заговорил об этом первым, причём нарочно. Я так и не понял, чего почувствовал больше: облегчения или тревоги.

Брат сидел, сгорбившись над столом и с трудом разлепляя веки. Снять с Кейвана аркалий можно было только в ауре Синеуса, а барон, побывавший в плену и на допросе, держался из одного упрямства. Вопросов к персу у меня после этого рассказа прибавилось: зачем хозяин послал его в Вердеполис и что сам перс знает о том правителе.

— Допрос пленника с тобой проведём вечером, — я встал, — а пока иди спать.

— Разбуди, только не Маяком Жизни, — буркнул брат уже от двери.

В четвёртом часу меня перехватил у клети Коршунов.

— Барон до вечера отдыхает, Прохор Игнатич, а перс у меня внизу без дела бока пролёживает, — сказал он, пока клеть ползла вниз. — Дайте мне его на пару часов. Допросим по-нашему, как в Тайном приказе заведено. Капитан Коршунов и не таких сусликов на завтрак ел.

Не сомневаясь, что Поводырь начнёт врать и юлить, я всё же согласился. Снимать аркалий с менталиста такой силы рискованно даже в ауре брата, и, прежде чем на это решиться, стоило вытянуть из скованного перса всё, что получится. Время до вечера всё равно пропадало бы.

Жалости к Кейвану я тоже не испытывал. После ложного Гона я хоронил комтура Зиглера, закрывшего льдом пролом в стене монастыря, и прекрасно запомнил лица павших мальчишек-послушников, отправленных Дитрихом в ту ночь в бой. Если этого ублюдка-менталиста порежут на мелкие ленты, он всё равно отделается легче, чем того заслужил.

Пленник сидел на тюфяке, привалившись спиной к стене. Положив скованные руки на колени, он взглянул на нас без всякого интереса.

Разложив на столе неприятные на вид инструменты, человек Коршунова, немолодой дознаватель с руками часовщика, встал за спиной у перса. Своё дело он знал: умел причинять боль, простреливающую до самого затылка, не оставляя следов на теле.

В мелочах Кейван врал охотно и гладко. Сначала он назвался торговцем из Решта, и Коршунов, не поднимая глаз от папки, напомнил ему о хозяине-сатрапе, работая на которого, перс провёл юность. Из Астрахани, по словам Поводыря, он ушёл с купеческим караваном вверх по Волге за неделю до осады.

— Колода-то крапленая, — начальник разведки перевернул лист. — А маклер Клычков видел тебя у себя в конторе в тот день, когда наёмники уходили на Баку. И кок на судне трое суток кормил на одного человека больше, чем значилось в списке.

— Значит, морем, — равнодушно поправился перс.

В Баку он якобы нанялся к закупщику за жалованье. Услышав от Коршунова про писаря бакинской станции, двадцать лет видевшего Мескиту одного, Кейван снова уступил без спора. Пойманный на каждой мелочи, перс сдавался легко, с равнодушием игрока, лишившегося ненужной фишки.

Я задал три главных вопроса: что ему велели делать в Вердеполисе, что он знает о Могильщике и куда ушёл Колоссальный кристалл с Абсолюта, который генерал Дэвис вывез для него из хранилища. Здесь Кейван не врал, хотя соврать было бы проще всего, и на каждый вопрос отвечал одно:

— Не помню.

Дознаватель взялся за дело. Побелев и дважды закричав, перс на каждый главный вопрос твердил одно и то же, будто память обрывалась на этих словах. Тот, кто прячет ответ, под пыткой рано или поздно ломается, а тот, кто врёт, путается в собственном вранье. Глядя, как Кейван не ломается и не путается, я понял, что здесь что-то нечисто.

— Хватит! — бросил Поводырь, когда дознаватель снова взял его за руку. — Вы тратите время. Всё, о чём вы спрашиваете, я запер ментальными печатями в собственной памяти, за секунду до того, как на мне защёлкнули эти браслеты.