Дом на Перепутье (СИ) - Михаль Татьяна

Только сознание начинало тонуть в тёплой и тёмной воде, как что-то резко дёргало меня, нет, не физически, а изнутри.

Я вздрагивала, сердце колотилось, и я с раздражением поворачивалась на другой бок, бормоча, что слишком много информации вредит нормальному сну.

«Если ещё раз, — подумала я, уже почти теряя грань между явью и сном. — Ещё один такой рывок, и я пойду, разбужу Батискафа, чтобы он своим нытьём, какая я редиска, усыпил меня, как колыбельной».

И тут это случилось снова.

Но на сей раз рывок был не внутренним.

Он пришёл извне.

Меня разбудил звук.

И не просто звук.

Это был низкочастотный гул, от которого зазвенело в ушах, и задрожали стёкла в окнах.

К нему примешивалось сухое, яростное потрескивание, будто ломались тысячи хрупких ветвей.

И поверх этого возникло злое, шипящее журчание, как от раскалённого металла, опущенного в воду.

Три звука в одном, сплетённые в угрожающую симфонию.

Затем появился приглушённый свет.

Он пробивался сквозь щели моей изящной шкатулки для украшений, из той самой, что стояла на туалетном столике.

Не мягкое свечение, а резкое, пульсирующее, цвета расплавленного золота и белого каления.

Оно билось изнутри, как сердце пойманной звезды, отбрасывая на стены и потолок пляшущие, рваные тени.

Я села на кровати, не веря глазам.

Ледяная полоса страха пробежала по спине.

— Только не это… — выдохнула я, глядя на шкатулку, в которой лежало чёртово перо.

Золотое, красивое, проклятое.

Я не успела даже подумать о бегстве из спальни.

С оглушительным, сухим хлопком, от которого вздрогнул весь дом, шкатулка разлетелась на куски.

Осколки острые, как бритвы, со свистом разлетелись по комнате.

Один вонзился мне в плечо, другой оставил горячую царапину на щеке.

— Ай! — взвизгнула я больше от шока, чем от боли, и скатилась с кровати на пол.

Инстинкт кричал: беги!

Беги к Батискафу, к кому угодно!

Но ноги не слушались.

Я застыла, прижавшись спиной к кровати, не в силах оторвать взгляд от центра комнаты.

Там, в метре от разбитой шкатулки, в самом воздухе, возникло маленькое пятно.

Оно было цвета жидкого огня.

И оно не просто висело.

Ткань самой реальности вокруг него морщилась, чернела и испарялась с тихим, противным шипением, обнажая на миг мерцающую, невыносимую для взгляда пустоту, прежде чем дыра расширялась.

Оно расползалось с чудовищной скоростью, выжигая в воздухе арку идеальной, пугающей формы.

И из этой огненной арки, внутри которой плескалось море тьмы, не спеша, словно выходя на балкон собственного чертога, чтобы полюбоваться закатом над ничтожной планетой, шагнул он.

Тот самый мужик, в которого я зарядила подушкой.

Он был таким же, каким я его мельком запомнила, но в тысячу раз более… реальным.

Высокий, с плечами, будто высеченными из гранита, осанка, заставляющая вспомнить о падших архангелах и непокорённых вершинах.

Его волосы, цвета расплавленного обсидиана с прожилками золота, были идеально уложены.

Его одежды были строгие и тёмные, от которых веяло древней, безжалостной властью, они даже не пошелохнулись от перехода.

Воротник, выстланный золотыми перьями, слегка поблёскивал в свете, который всё ещё исходил от догорающей арки за его спиной.

Но больше всего удивили и испугали меня его глаза.

Угли, в которых плясали отражения далёких, вечных пожарищ.

Он обвёл ими комнату — мой разгром, моё испуганное лицо, осколки шкатулки.

Ох, его взгляд был тяжёлым, пронзительным, оценивающим.

Как взгляд коллекционера, обнаружившего в своей коллекции треснувший, но всё ещё любопытный экспонат.

Это был, мать его, феникс.

Собственной персоной.

Он не сказал ни слова.

Просто стоял, излучая тихий жар, от которого во рту пересыхало, а воздух начинал дрожать, как над костром.

Тишина после грохота и шипения была оглушительной и в тысячу раз страшнее любого крика.

Я поняла, что моя большая, красивая, новая жизнь в Доме на Перепутье только что сделала резкий, головокружительный поворот в сторону того самого апокалипсиса, о котором так любил ворчать Батискаф.

И на этот раз кот, кажется, ни капли не преувеличивал.

Он двинулся вперёд, в мою сторону.

Не шагал, а скорее передвигался бесшумным смещением пространства вокруг себя.

Пара шагов и он уже стоял прямо передо мной, у кровати, к которой я прижалась.

Я запрокинула голову, пытаясь охватить его взглядом целиком, и поняла: он просто гигант.

Мой метр шестьдесят пять казалось детской игрушкой рядом с этой высеченной из мрака и пламени глыбой.

Два десять или два двадцать?

Или вообще все два тридцать?

Он будто своим существом, аурой, был «выше» всего в этой комнате, выше потолка, выше самого понятия «потолок» и даже будто бы «выше» моего мира.

Он медленно склонил голову набок.

Это было похоже на движение хищной птицы, рассматривающей добычу с недосягаемой высоты.

И вдруг заговорил.

Ох, этот голос.

Если бы ангелы говорили с людьми, их голоса звучали бы именно так.

Это был бас, вибрирующий на самой грани слышимости, от которого дрожали не уши, а кости.

В нём была бездна, холодная и ясная, как космос.

Но в этой бездне плясали искры — тихие, шипящие нотки насмешки, высокомерного любопытства и… наслаждения моментом.

Моим испугом.

Моей абсолютной, кричащей беззащитностью.

— Маленькая Хранительница Узла, — произнёс он.

Слова прозвучало негромко, но заполнила комнату, вытеснив воздух.

Его глаза, эти угольные ямы с отражениями пожаров, скользнули по царапине на моей щеке, по ночной сорочке, по моим босым ногам.

— Я наблюдал, — продолжал он, и каждый слог был отполирован, как лезвие. — Ты суетная. Много пустых движений в этом месте.

Он сделал паузу, давая каждому слову впитаться, просочиться в трещины моего сознания и растворить их кислотой стыда.

— Ты играешь в Хозяйку, будто ты — важная персона на этом крошечном перекрёстке.

В его голосе появилась сладкая, ядовитая жалость.

— Не ты играешь. Тобой играют. Это место терпит тебя. Жалкий фамильяр потешается над тобой. Даже твой собственный страх — более достойный собеседник, чем ты. Жалкий вид жалкого мира.

Я попыталась что-то сказать.

Возразить.

Хоть что-то.

Но язык прилип к нёбу.

Его слова не оскорбляли.

Они констатировали факты.

С холодной, неумолимой точностью хирурга, вскрывающего труп, он указывал на каждую мою слабость, каждый промах, каждую секунду сомнения, которые я сама от себя скрывала.

И преподносил это не как злобу, а как… милость.

Горькую пилюлю истины, которую я, такая глупенькая, обязана была проглотить.

— Я мог бы сжечь это места дотла одним дыханием, — сказал он почти ласково. — Превратить Перепутье вместе с тобой и твоими жалкими соседями в горстку пепла. Но это было бы… слишком просто и скучно.

Феникс смотрел на меня и от его взгляда у меня душа убегала в пятки, и то ей казалось, что надо спрятаться куда-то получше.

Он отвернулся, неспешно прошёлся по моей спальне.

За его спиной, в воздухе, оставался призрачный, мерцающий шлейф — лёгкое свечение, напоминавшее очертания исполинских крыльев, сложенных и скрытых от глаз.

Он потрогал кончиками пальцев брошенное на кресло платье.

Затем взял его, поднёс к лицу и… понюхал.

Я чуть не икнула от шока.

После он провёл пальцем по корешку дневника Осении, лежавшему на комоде, оставив на обложке тонкую, будто выжженную, полосу.

Потом вернулся.

И снова эта высота, этот взгляд сверху вниз, в котором читалось вечное право судить.

— Ты оскорбила меня, смертная, — произнёс он, и его голос был тише, но оттого ещё опаснее. — Моё перо оказалось в твоих жалких руках. И ты спрятала его в жалкий сосуд, как какую-то безделушку, не понимая, что это — осколок звезды, который мог бы выжечь тебе душу одним прикосновением, будь на то моя воля. Я хочу понаблюдать за тобой. Хочу понять… — он чуть склонился, и его дыхание, пахнущее озоном после грозы и пеплом от сгоревших миров, обожгло мне лицо, — … какой смерти ты заслуживаешь. Долгой и болезненной… либо мгновенной.