Дом на Перепутье (СИ) - Михаль Татьяна

Внутри меня всё сжалось в ледяной ком.

Инстинкт визжал, приказывал упасть на колени и молить и о прощении.

Язык заплетался.

— Н-но… м-может… н-не надо… — проблеяла я жалким, дрожащим голоском.

И этот звук, этот стон жертвы, стал последней каплей.

Не для него. Для меня.

Так, стоп.

Словно где-то в глубине, под толщей страха, щёлкнул тумблер.

Я вспомнила своего гендира Сан Саныча.

Я боялась его до тошноты.

Боялась его крика.

И что?

Меня уволили.

Мир не рухнул, ведь мне просто нужно было найти свою территорию.

А это, как раз, МОЯ территория.

Я тряхнула головой, будто сбрасывая оцепенение.

Страх никуда не делся.

Он был тут, холодной тяжестью в животе, дрожью в коленях.

Но я взяла его, этот страх, и с силой, которой сама от себя не ожидала, запрятала, затолкала в самый дальний чулан сознания, придавила тяжёлым сундуком под названием «а хуже уже не будет!» и поднялась.

Гордо выпрямилась, поправила свою сорочку, ощущая, как адреналин бьёт в виски, но уже не парализует, а заряжает.

И подняла взгляд.

Прямо в эти глаза с отражениями апокалипсисов.

— Уважаемый господин Феникс, — сказала я, и мой голос прозвучал ровно, почти официально, хотя каждое слово приходилось вытаскивать из ледяной толщи. — Я не имела никаких намерений обидеть или оскорбить вас. Когда вы явились в мой дом без приглашения, то собственным вторжением оскорбили как раз меня. Это была моя территория. Не ваша. Вы испугали меня. И я, как всякое живое существо на своей земле, не могла не защититься. Но я готова принести свои извинения за форму защиты. Всё-таки, первое наше знакомство вышло… — я сделала крошечную паузу, — … неудачно.

Что-то дрогнуло в его лице.

Совершенном, высеченном из мрамора и презрения лице.

Между идеальных бровей легла лёгкая складка.

Его глаза, которые секунду назад отражали лишь моё ничтожество, вдруг сузились, в них промелькнуло нечто неуловимое: чистейшее, немое удивление.

Он явно ожидал истерики, молчания, трепета или мольбы, криков простить.

Но точно не… этого.

Не этой странной смеси извинений и обвинений, завёрнутой в вежливую обёртку.

— Поэтому, — продолжала я, чувствуя, как внутри всё ещё трясётся, но голос не подводит, — чтобы урегулировать наши взаимоотношения, предлагаю знакомство начать сначала. Так сказать, с чистого листа. Позвольте представиться — Царёва Василиса Михайловна. Можно просто Василиса. Я — Хозяйка Перепутья. Ах, да, позвольте уточнить ещё один важный момент.

Я сделала шаг вперёд.

Подошла к нему почти вплотную.

Он возвышался надо мной на две головы.

Гигант. Титан.

Но сейчас он был просто незваным гостем в моей спальне.

— Мой фамильяр, — сказала я чётко, глядя ему прямо в переносицу, — не жалок. Он — могущественный хранитель Перепутья. И мой друг. Мой верный товарищ.

Я подняла руку и ткнула указательным пальцем ему в грудь.

Под тонкой тканью его одежды я ощутила не тело, а сплошной, ровный, невыносимый жар, как от раскалённой плиты.

Но не отдернула руку.

— И если кто-то посмеет обидеть меня, моих друзей, моих гостей или сам Дом, то будет иметь дело с моим гневом. А в гневе я страшна, господин Феникс. Настолько, что даже сама не знаю его границ.

Я вложила в эти слова всю ту ярость, что клокотала во мне после его монолога, всю обиду за свой разгромленный дом после полтергейста.

— Поэтому, давайте лучше будем дружить? Например, начнём с чашечки кофе и вкусных булочек. Наша домовушка, она настоящая богиня кулинарии. Вы не пожалеете. Уверена, что даже в вашем… э-эм, огромном и древнем мире нет таких булочек.

Я закончила.

В комнате повисла тяжёлая тишина.

Мой палец всё ещё упирался в его грудь.

Страх вырвался из чулана и бился в моём горле, требуя, чтобы я заткнулась и сбежала.

Но я стояла, смотрела, ждала.

И видела, как в его глазах, этих зеркалах вселенских катастроф, отражается не гнев, не насмешка, а… замешательство.

Глубокое, искреннее, почти комичное замешательство.

Его шаблон «смертная тварь — унижение — страх — расправа» дал трещину.

Ему предлагали кофе и булочки.

И защищали какого-то кота.

И тыкали пальцем в грудь.

Он отступил на полшага.

Мой палец повис в воздухе.

Он смотрел на меня, как на диковинку.

Не как на пыль, а как на… загадку. Неприятную, раздражающую, но загадку.

Разрыв шаблона был полный.

И в этой трещине между его ожиданием и моей реальностью таилась моя единственная, хрупкая, немыслимая надежда.

Он смотрел на меня молча, дольше, чем мне казалось возможным выдержать.

Время в его присутствии тянулось медленно, густо и обжигающе.

Наконец, уголки его рта дрогнули в подобии чего-то, что у обычных людей могло бы сойти за улыбку.

— Твои слова полны дерзости, смертная, — произнёс он, и в его голосе, помимо привычной ледяной вескости, появился новый оттенок — ленивого, хищного любопытства. — Но оттого… интереснее.

Я издала короткий, сдавленный звук, не вздох облегчения, а скорее вздох разочарования от того, что моя отчаянная храбрость не привела к его мгновенному исчезновению.

Просто… заинтересовала.

Как необычный узор на крыле бабочки, которую всё равно собираются приколоть к стенке.

— Я подумаю, — вдруг произнёс он, как будто делал мне неслыханную милость. — Так и быть, смертная. Если я приму положительное решение о том, что наблюдение за твоей… суетой стоит моего времени, я заранее пришлю весточку, когда меня ждать.

И тут он раскрыл ладонь.

На большой мужской ладони с настоящими твёрдыми мозолями лежало перо.

То самое, золотое, с живым внутренним светом.

Он провёл над ним пальцами другой руки, и перо будто ожило.

Оно сжалось, стало более плотным, обрело огранку, превратившись в кулон невероятной красоты.

Оно напоминало каплю расплавленного солнца, заключённую в ловушку из тёмного, почти чёрного металла, по которому бежали микроскопические золотые прожилки, как трещинки на лаве.

Появилась из кулона пера и цепочка…

Цепочка была тоньше паутинки, но казалась невероятно прочной.

Она мерцала, переливаясь всеми оттенками пламени — от тёмно-багрового у застёжки до ослепительно-белого у самого кулона.

— Оцени мой великий жест, смертная, — произнёс феникс с театральной снисходительностью. — Временно я позволяю тебе носить часть меня у своего тленного тела.

Я даже не успела сообразить, как он ловким, непостижимо быстрым движением надел цепочку мне на шею.

И тут же, в ту же секунду, когда металл коснулся кожи, меня пронзила боль.

Это был яростный ожог, как от прикосновения раскалённой докрасна проволоки.

Я зашипела сквозь стиснутые зубы, и в нос ударил резкий, тошнотворный запах палёной кожи и волос.

Слёзы брызнули из глаз.

— Отныне, — его голос прозвучал прямо у меня в голове, холодно и чётко, — я найду тебя в любом уголке любой вселенной. Это моя метка. Снять её могу лишь я.

За его спиной снова появилась арка, она вспыхнула, пожирая воздух.

Феникс развернулся, больше не взглянув на меня, и шагнул в пламя.

Арка схлопнулась с оглушительным, сухим хлопком, будто лопнул воздушный шар.

Тишина, наступившая после, была оглушительной.

Я рухнула на пол, как подкошенная.

Колени подогнулись сами.

Я сделала судорожный, хриплый вдох, первый, как мне показалось, за все эти минуты.

Воздух обжёг лёгкие.

Тело трясло мелкой, неконтролируемой дрожью.

На шее и груди от цепочки и кулона пылал ожог.

— Мамочки… — прошептала я, прижимая ладони к лицу. — Какой кошмар…

Но под этим слоем ужаса, боли и полного опустошения копошилось что-то ещё.

Что-то маленькое, твёрдое и безумное.

Удивление. Непонимание.

И… странное, горьковатое удовлетворение.

Он ушёл. Не убил. Не испепелил.

Он, чёрт возьми… «подумает».