Шеф с системой. Турнир пяти ножей (СИ) - "Afael"

— Нет, — я покачал головой. — Юг они уже ели. Барбекю тоже.

— Елизаров до сих пор рёбрышки во сне видит, — вставил Матвей, и уголок его рта дрогнул. — Присылал тут ко мне своего поверенного — мясо клянчил.

— Вот именно. Они уже знают, что мы умеем удивлять, да и планку задрали высоко. Если мы подадим что-то слабее или повторимся — не прокатит. Нужен новый удар.

Я сделал паузу и обвёл их глазами.

— Это будет паназия.

Тимка перестал жевать.

— Пана… чего?

— Восточная кухня. Кисло-сладкое, острое, дымное. Тянутая лапша, хрустящая рыба, маринованные яйца. Вкусы, которых на всём Севере не существует. Мы им вынесем мозг так, что они забудут, как их зовут.

Гришка на табурете задумчиво потрогал свой нос.

— А если они забудут, как их зовут, — сказал он серьёзно, — кто потом будет подписывать бумаги?

Тимка подавился сбитнем. Матвей фыркнул в кружку. Даже Макар на секунду утратил свою боевую физиономию.

— Не переживай, — сказал я Гришке. — К моменту подписания они вспомнят. Я проконтролирую.

Гриша удовлетворённо кивнул, приняв мой ответ как достаточную гарантию.

— Так вот, — продолжил я. — Два предыдущих ужина я вёл сам. Контролировал раздачу и дирижировал подачей. В этот раз — будем делать по-другому.

Тимка поднял брови. Макар чуть наклонил голову.

— В этот раз каждый из вас отвечает за своё блюдо от начала и до конца. Сам готовит, сам доводит, сам решает, когда оно готово. Я буду рядом, подстрахую, если надо. Но тарелка — ваша. Вы повара и на этом ужине вы это докажете — не мне, а себе.

Несколько секунд было тихо. Потом Матвей медленно кивнул за всех.

— Макар, — сказал я. — Дары Воды на тебе. Готовишь щуку в кисло-сладком соусе. Надрезы делаешь крестом, затем фритюр, соус я покажу как делать. Получится баланс трёх вкусов.

Макар кивнул. Рукава у него были уже закатаны, значит — голова работала.

— Тимка. На турнире ты отвечаешь за Дары Поля. На тебе будет тянутая лапша.

Тимка аж привстал.

— Саш, так я ж тебе помогал её делать!

— Помогал — не значит делал сам. Ты тянул, а я контролировал каждое движение и поправлял. Теперь ты стоишь один. Сто нитей за тридцать секунд. Сможешь?

— Могу! — выпалил Тимка, потом честно добавил: — Ну, почти могу. Семьдесят получается. Сто — через три дня будет.

— Через три дня должно, иначе я встану на твоё место, а ты будешь мыть посуду.

— Не будет он мыть посуду, — сказала Варя. — Он мне всю посуду перебьёт.

— Это было один раз! — возмутился Тимка.

— Четыре. Я считала.

— Матвей, — я спас Тимку от бухгалтерии Вари. — Дары Леса твои. Два блюда. На тебе «Стеклянная птица» — гусь с хрустящей медовой коркой.

Матвей присвистнул и кивнул.

— Гришка.

Все посмотрели на табурет. Гришка и без того сидел прямо, но тут, кажется, вырос ещё на вершок.

— Ты готовишь мраморные яйца.

— Варить всмятку, — начал Гриша деловым тоном, загибая пальцы. — Обстучать скорлупу ложкой, чтобы трещины были мелкие. Замочить в отваре из чёрных грибов с чабрецом и луковой шелухой. На целую ночь. Утром снять скорлупу. На белке будет рисунок, как паутина, а желток пропитается и станет тёмным и насыщенным.

Тимка повернулся к нему.

— Ты чего, всё наизусть знаешь?

— Конечно, — Гриша посмотрел на него с искренним недоумением. — Мы же это проходили. Ты что, не запоминаешь, когда Александр объясняет?

Тимка открыл рот, закрыл, и мудро решил не отвечать.

— Пятьдесят штук к ужину, — сказал я. — Ровных, одинаковых, с чётким рисунком.

— Пятьдесят — это мало, — заявил Гришка. — Я могу больше.

— Начни с пятидесяти.

— Ладно, — он великодушно согласился, всем своим видом показывая, что снизошёл до этой скромной цифры исключительно из уважения ко мне.

Угрюмый от косяка издал звук, который мог быть смешком, а мог быть угрозой — у Угрюмого это часто звучало одинаково.

— Угрюмый, — повернулся я к нему. — Чёрная гвардия на дежурстве все как обычно, ну и на приглашениях тоже.

— Обижаешь, Саш. Мог бы и не напоминать. Все будет в лучшем виде.

— Привычка, Гриш.

Угрюмый кивнул.

— Варя, — я посмотрел на неё. — На тебе зал, декор и рассадка. Официанты тебе в помощь.

Варя уже считала — я видел это по её прищуренным глазам.

— Расскажешь потом что такое это твоя Паназия, а я закажу все что нужно для оформления зала, — сказала она.

— Конечно, расскажу и покажу.

Варя кивнула. В голове у неё уже выстроился полный план, расписанный по часам. Эта девчонка могла организовать осаду крепости, если бы кто-нибудь додумался её попросить.

— Ярослав, — я взглянул на княжича. — Ты с Варей. Поможешь ей с организацией, если что-то понадобится.

Ярослав кивнул.

— А мне на ужине место будет? — спросил он с ленивой улыбкой.

— Будет, если придёшь голодным.

— Я после твоей кухни всегда голодный, Сашка. Это какое-то проклятие — чем больше ем, тем больше хочется.

— Это называется «хорошая еда».

Я поставил кружку на стол и оглядел их всех.

— Готовимся, парни. Каждый утром встаёт и работает над своим блюдом. Днём — прогоны. Вечером — разбор. Макар, к послезавтра ты должен делать рыбу так, чтобы она сама прыгала в соус. Тимка — сто нитей, ровных, и чтобы ни одна не слиплась. Матвей — идеальная корка на гусе, без единого мягкого пятна. Гриша — мраморные яйца, каждое как произведение искусства.

— Всё, — я хлопнул в ладоши. — Хватит болтать. Собираемся домой. Завтра с рассвета начинаем.

Они загалдели, полезли к двери. Тимка, уходя, выудил откуда-то свой кусок теста и шарахнул им о косяк — то ли тренировался, то ли прощался с кухней на ночь. Варя влепила ему подзатыльник. Макар вышел бесшумно. Матвей задержался на секунду, встретился со мной взглядом, кивнул и пошёл. Нам с ним слова давно были не нужны.

Гришка слез с табурета последним. Подошёл к полке, на которой стоял его горшок с маринованными яйцами. Заглянул внутрь. Понюхал. Накрыл крышкой. Поправил её и убедился, что она стоит ровно. И только тогда, удовлетворённый, направился к двери.

Угрюмый оттолкнулся от косяка.

— Сашка, а мне от той рыбы хрустящей оставишь попробовать?

— Ты и так на всех ужинах был! Чего прибедняешься⁈ — я толкнул его кулаком в бок.

— Ну мало ли. Народу в этот раз будет много.

Он протиснулся в дверь и ушёл, заполнив собой на секунду весь проём.

Кухня опустела. За дверью Тимка рассказывал Петьке про тянутую лапшу — рассказ сопровождался ударами теста обо что-то твёрдое и восторженными воплями.

Я сел на лавку, допил остывший сбитень и посмотрел на пустой стол. Через неделю на нём будут стоять блюда, которых этот мир ещё не видел. И подадут их четверо мальчишек, каждый из которых стоит десятка взрослых поваров.

Они просто пока об этом не знают.

Но скоро узнают.

Глава 27

Временный кабинет Оболенского когда-то был купеческой кладовой. Каменные стены, узкое окно, сквозняк от двери. Стол, стул, сундук с бумагами и три свечи, потому что дневного света через узкое окно не хватало даже в полдень. Оболенскому большего не требовалось — голова работает одинаково, что в царских палатах, что в каменном мешке.

Перед ним лежали три стопки донесений. Он брал листы, читал, сопоставлял и складывал в голове картину, которая ему категорически не нравилась.

Агент из Слободки докладывал, что Веверин гоняет свою команду с рассвета до ночи. Трое подростков готовят блюда, которых агент описать толком не смог — сам не понял, что видел. Агент приписал внизу: «Полагаю, колдовство», — и Оболенский поморщился. Не колдовство. Хуже. Мастерство, которое его люди не способны ни понять, ни повторить.

Второй лист донесение по Совету Господ. Все четверо на прошлой неделе провели закрытую встречу. С кем — агенты выяснить не смогли, но Оболенский и без них знал. С Вевериным. Повар тихо прибирал к рукам теневую власть города, пока Князь мечтал о том, как раздавит его на арене.