Тётка с багажом, или билет в молодость! - Кахр Ирин

«Твою ж дивизию, — мысленно выругалась она. — Этот тип вежливый, но глаз острый. Надо аккуратнее. И чтоб я ещё раз открыла рот без надобности — да ни за что».

Экипаж свернул на тихую улицу, и колёса зашуршали по гравию. Сзади послышался стук копыт — чей-то экипаж проехал мимо, где-то залаяла собака. Пахло сырой землёй и цветущим жасмином — запах пробивался даже сквозь дорожную пыль.

— Приехали, — сказал князь. — Особняк вашего отца.

Тоня посмотрела на тёмные окна, на каменные стены, на резную дверь. Ветер стих, стало тихо, только сердце всё ещё колотилось где-то в горле.

Князь вышел первым, протянул руку. Тоня выбралась из кареты, чувствуя, как подлые каблуки снова её подводят, теперь уже утопая в мелком гравии, и тихо мечтая забиться в какие-нибудь кусты и сорвать ненавистную жопную подушку. Она едва успела ухватиться за княжеский локоть и только чудом не грохнулась на колени, а то и ниже.

— Спасибо, — процедила сквозь зубы, начиная ненавидеть себя за это постоянное благодарение. Но по-другому, увы, не получалось.

Князь не ответил. Только дождался, пока она выпрямится, и тогда кивнул на ворота:

— Вы здесь не были много лет.

Тоня выдохнула, поправила декольте и подняла подбородок.

— Что ж, — сказала она вслух, чувствуя, как голос набирает твёрдость. — Пойдёмте знакомиться с моим новым домом.

ГЛАВА 3. Особняк

Солнце уже перевалило за полдень, воздух стоял плотный, нагретый, пах сухой травой и пылью. Где-то за деревьями стрекотали кузнечики, и в этом стрекоте тонул далёкий гудок паровоза. И казалось что дом спит. Но скрипнула калитка, и на дорожку выбежала женщина. Круглолицая, румяная, тёмные волосы убраны под платок, передник завязан на талии тугим узлом. Руки она вытирала о ткань — видно, отвлекли от стряпни, бросила тесто, едва услышала, что барышня приехала. А на лице застыла растерянная, счастливая улыбка, в глазах — слезинки, которые она пыталась смахнуть уголком передника.

— Барышня! Кира Петровна!

Голос звонкий, срывающийся на радость. Женщина подбежала, схватила Тоню за руки, сжала так, словно боялась, что та исчезнет. Ладони у неё оказались тёплые, шершавые, пахли мукой и свежим хлебом.

— А мы уж заждались, думали, завтра приедете, а вы вон сегодня! — щебетала она, не отпуская её рук. — Я уж и не надеялась, думала, опять что случилось, а вы

Князь наклонился к уху Тони и прошептал так тихо, чтобы слышала только она:

— Меланья. Экономка. Ещё ваша мать её взяла.

Выпрямился, устало потёр переносицу — дорога вымотала не только её, и сказал уже громко, для экономки:

— Кира Петровна устала с дороги. Помоги ей устроиться, а я заеду вечером, когда отдохнёт.

Меланья закивала, снова хватая Тоню под локоть. Князь ещё раз кивнул, прощаясь, и направился к своему экипажу. Тоня проводила его взглядом: спина прямая, шаг размеренный, но во всей фигуре чувствовалась усталость. Несколько часов тащить на себе пьяную дуру — с кем угодно сил не останется.

— Пойдёмте, барышня, — Меланья повела её к дому. — Я вам всё покажу, вы, верно, устали, отдохнуть надо.

Тоня подняла голову. За воротами стоял старый дом из тёмного камня, два этажа с мезонином, высокие окна, на фасаде лепнина: завитушки, какие-то символы, полустёртые временем. Сад перед ним выглядел запущенным, но всё ещё благородным: кусты сирени, старая яблоня, дорожки, заросшие травой. Ветви деревьев тянулись к солнцу, переплетались над калиткой, создавая зелёный полумрак.

И вдруг Тоня почувствовала, как внутри всё сжалось. Словно само тело отозвалось глухой тоской, чем-то давним, забытым, но всё ещё живым. «Вот дурость-то, — раздражённо возмутилась она. — Отвали! Поздно страдать, а я тут вообще никто». Она одёрнула рукав, поправила съехавшую прядь и строго напомнила себе: спектакль, Кира — дура. Никакой жалости, никаких посторонних чувств. Только роль.

— Кстати, я распорядился, — ворвался в её мысли голос князя, — ваши вещи доставят позже, отдельным экипажем.

Тоня кивнула, даже не сразу сообразив, о чём он. Вещи. Чужие вещи, чужая жизнь. Упомнить бы всё.

Калитка скрипнула, и на дорожку выбежала женщина. Круглолицая, румяная, тёмные волосы убраны под платок, передник завязан на талии тугим узлом. Руки она вытирала о ткань — видно, отвлекли от стряпни, бросила тесто, едва услышала, что барышня приехала. А на лице застыла растерянная, счастливая улыбка, в глазах — слезинки, которые она пыталась смахнуть уголком передника.

— Барышня! Кира Петровна!

Голос звонкий, срывающийся на радость. Женщина подбежала, схватила Тоню за руки, сжала так, словно боялась, что та исчезнет. Ладони у неё оказались тёплые, шершавые, пахли мукой и свежим хлебом.

— А мы уж заждались, думали, завтра приедете, а вы вон сегодня! — щебетала она, не отпуская её рук. — Я уж и не надеялась, думала, опять что случилось, а вы

Князь наклонился к уху Тони и прошептал так тихо, чтобы слышала только она:

— Меланья. Экономка. Ещё ваша мать её взяла.

Выпрямился, устало потёр переносицу — дорога вымотала не только её, и сказал уже громко, для экономки:

— Кира Петровна устала с дороги. Помоги ей устроиться, а я заеду вечером, когда отдохнёт.

Меланья закивала, снова хватая Тоню под локоть. Князь ещё раз кивнул, прощаясь, и направился к своему экипажу. Тоня проводила его взглядом: спина прямая, шаг размеренный, но во всей фигуре чувствовалась усталость. Несколько часов тащить на себе пьяную дуру — с кем угодно сил не останется.

— Пойдёмте, барышня, — Меланья повела её к дому. — Я вам всё покажу, вы, верно, устали, отдохнуть надо.

В доме царила прохлада. Пахло старым деревом, воском и чуть сыростью — окна были открыты, сквозняк гулял по коридорам, но в углах всё равно чувствовалась долгая запертость. Видно, парадные комнаты давно не топили, зачем греть пустые залы? Меланья, наверное, обитала в своей каморке, топила там, а остальное стояло нетронутым.

Прихожая оказалась высокой, с дубовой лестницей на второй этаж, стены увешаны портретами. Строгие лица в рамках, чёрные сюртуки, тёмные платья. Тоня мельком взглянула на них — судя по всему, предки Вересовых. Кира похожа на кого-то из них? Может быть, на ту женщину в кружевном чепце? Время стёрло черты, но что-то общее угадывалось.

Меланья повела её дальше, приговаривая: «А здесь гостиная, тут столовая, а вот кабинет батюшки» Она показывала комнаты так, словно Кира видела их впервые, и Тоня поняла: экономка просто радуется, суетится, хочет угодить. Кира прожила здесь почти шестнадцать лет, но Меланья, видно, не ждала, что барышня всё помнит после столичной жизни. Да и правильно — не помнит. Тоня-то и подавно.

— Библиотека? — переспросила Тоня, когда Меланья, распахнув очередную дверь, с пафосом произнесла: «А это батюшкино любимое место».

— Да, барышня, — Меланья посторонилась, пропуская её вперёд. — Он здесь днями пропадал. Бывало, сидит до ночи, только перо скрипит.

Тоня шагнула через порог.

Комната оказалась огромной, с высокими стеллажами до потолка. Книги в кожаных переплётах, с золотым тиснением, стояли ровными рядами, корешки тускло поблёскивали в лучах, пробивавшихся сквозь высокие окна. Тяжёлые шторы откинуты, свет падал на длинный стол, заваленный бумагами, чертежами, раскрытыми фолиантами. Пахло здесь по-другому: не пылью и тленом, а бумагой, временем, чем-то ещё — теплом, что ли, или покоем. Солнечные зайчики прыгали по полу, высвечивали толстые корешки энциклопедий, стопки писчей бумаги, чернильницу с высохшими чернилами.

Тоня шагнула внутрь — и про всё забыла. Про корсет, который снова впился в рёбра, когда она сделала лишнее движение. Про каблуки, что скользили по натёртому паркету. Про турнюр, который сейчас точно за что-то зацепился бы, если бы она обернулась. Она прошла вдоль стеллажей, проводя рукой по корешкам, чувствуя пальцами тиснёную кожу, шершавую ткань, гладкое дерево. Взяла с полки первый попавшийся томик — пухлый, в зелёном переплёте, с выцветшими буквами на корешке. Открыла, вдохнула запах старой бумаги, чуть сладковатый, чуть горьковатый. Страницы пожелтели, но буквы держались крепко.