Тётка с багажом, или билет в молодость! - Кахр Ирин

— Я не стесняюсь, — соврала Тоня, чувствуя, что снова краснеет. — Просто привыкаю.

— Привыкнете, барышня, — Меланья поднялась, подхватывая поднос. — Всё у вас будет хорошо, барышня. Отдыхайте. Как князь приедет, я вас позову.

— Спасибо, Меланья. - Пробормотала Тоня, глядя ей вслед. Экономка вышла, тихо прикрыв дверь. А Тоня, в шкуре Киры, осталась одна.

«Всё у вас будет хорошо» — это Меланье-то всё хорошо, да просто. Ей же, Тоне, ещё разбираться и разбираться. Но хотя бы с самым насущным вопросом прояснили.

Она встала, прошлась по комнате, подошла к ширме, заглянула — там действительно стоял фарфоровый горшок с крышкой, расписанный синими цветочками. Рядом — маленький кувшин с водой и полотенце. Всё чинно, благородно, даже как-то уютно. Тоня хмыкнула: вот тебе и барские хоромы. В поезде — унитаз с кнопкой, здесь — фарфоровая красота. Но главное, что есть, и не на улице.

Она вернулась к зеркалу. Светлые волосы растрепаны, серые глаза смотрят устало, под ними залегли тени. Чужое лицо, чужое тело. Но внутри — она, Тоня, тётка из девяностых, которая видела и не такое. Которая старше Меланьи, но сейчас чувствует себя почти ребёнком — потому что кто-то налил ей чаю, накормил пирожками, пожалел. Потому что кто-то умер, и теперь это её вина. И потому что теперь её самое главное приключение в этом мире — это разобраться, куда ходить по нужде, и не перепутать горшок с кувшином для умывания.

— Маринка, — прошептала она, глядя на своё отражение. — Ты рассказывала, в твоих книжках героини на балах танцуют да за королевичей замуж выходят. А я тут сижу, узнаю, что моя новая мать померла, и не могу даже заплакать как следует, потому что плакать-то не о ком. О своей — плакала, о чужой — нет. А тело помнит, и от этого тошно. И при этом я ещё переживаю, как тут в туалет ходить, и радуюсь, что не на улицу. Вот тебе и попаданка, блин.

Она усмехнулась своему отражению, и на этот раз усмешка вышла чуть веселее.

— А ты, шерстяная, — сказала она тихо, подумав о Муське, — точно бы тут обжилась. Свежий воздух, мыши, красота. Всё лучше, чем под поезд лезть. А я из-за тебя и вляпалась. Ну, спасибо, удружила. Сиди теперь тут, разбирайся с завещанием, женихами, да горшок фарфоровый рассматривай.

Она подошла к окну. Сад тонул в золотистом свете, кузнечики стрекотали в траве, от яблонь тянулись длинные тени. День клонился к вечеру, солнце уже не пекло, а мягко светило сквозь листву. Где-то залаяла собака, потом стихла. В доме было тихо, тепло, уютно. Где-то внизу возилась Меланья, слышался звон посуды, потом стихло.

Тоня присела на край кровати, провела рукой по покрывалу. Ткань оказалась плотной, прохладной, пахла лавандой. Она взглянула на часы — небольшие, настольные, с фарфоровым циферблатом. Стрелки показывали пятый час. Князь обещал приехать вечером. Значит, есть ещё время.

Она вспомнила про книги. Та, которую она взяла в библиотеке, так и лежала на столике, где Тоня её оставила, собираясь в ванную. Она подошла, взяла томик, села в кресло у окна. Кожаный переплёт, тиснёные буквы, которые она не разобрала. Но картинки были красивые — чертежи, схемы, портреты строгих людей в париках.

Тоня открыла книгу наугад, в середину.

И замерла.

Страница была исписана мелким, изящным почерком. Буквы вились, загибались, образовывали слова, которые она не понимала. Совсем. Ни одной знакомой, даже отдалённо похожей. Тоня перевернула страницу. То же самое.

— Ах ты ж, — пробормотала она, припоминая. — Ну да, конечно. Манускрипт Войнича.

Она даже усмехнулась. В её прошлой жизни было несколько таких загадочных текстов — средневековые рукописи, которые никто не мог расшифровать. Может, ей попался именно такой? Старинный, технический, с устаревшими символами? Или вообще не книга, а какие-то чертежи с пометками на специальном языке?

Тоня закрыла томик, посмотрела на корешок. Нет, выглядит как обычная книга. Но мало ли.

Она встала, вышла в коридор, спустилась в библиотеку. В полумраке огромного зала стеллажи уходили вверх, к потолку. Тоня подошла к первому попавшемуся, наугад вытянула другой фолиант — поменьше, в тёмно-зелёном переплёте. Открыла. Те же закорючки, те же петли, завитки, чёрточки. Ничего.

Третья книга — та же история. Четвёртая. Пятая.

Тоня остановилась у стеллажа, прижимая к груди последнюю взятую — какую-то тонкую брошюру с потрёпанным корешком, явно много раз читанную. И в ней — те же самые непонятные знаки.

Она медленно опустилась на край стола, заваленного бумагами. В голове крутилось: «Я историк. Я тридцать лет в архивах просидела. Я знаю древнерусский, латынь, немецкий, французский, могу разобрать греческий. А тут — ничего. Даже алфавита не знаю».

Она подняла глаза на стеллажи. Тысячи книг. И все они молчали.

— Ну что ж, — сказала она себе, и голос прозвучал ровно, почти спокойно. — Дура, так дура. Я и собиралась ею прикидываться. Теперь хоть врать не придётся.

Она усмехнулась, но усмешка вышла горьковатой. Провела пальцами по корешкам ближайших книг — кожа, ткань, тиснёные буквы, которые ничего не говорили. Её тактика была выбрана верно: дура не должна уметь читать. Дура не должна разбираться в технике. Дура должна только красиво улыбаться и кокетничать с женихами.

— А я, выходит, на роль идеально подхожу, — пробормотала она, беря с собой ту самую первую книгу — с красивыми чертежами. — Буду картинки рассматривать. Тоже дело.

Она вернулась в комнату, положила книгу на столик. В зеркале напротив отражалась молодая женщина с серыми глазами и накрашенными губами. Тоня подмигнула своему отражению.

— Ну что, Антонина, — сказала она. — Придётся тебе и правда стать дурой. Или хотя бы очень хорошо её изображать. Разницы, по сути, никакой.

Она ещё постояла у зеркала, разглядывая чужое лицо, и вдруг почувствовала, что организм после дороги требует самого простого и земного. Вздохнула, оглянулась на ширму в углу. Меланья говорила, там всё есть.

Тоня подошла к ширме, заглянула — там действительно стоял фарфоровый горшок с крышкой, расписанный синими цветочками. Рядом — маленький кувшин с водой и полотенце. Всё чинно, благородно, даже как-то уютно.

— Ну, здравствуй, цивилизация, — пробормотала она, присаживаясь. — В поезде был унитаз с кнопкой, здесь — фарфоровая красота. Но главное, что есть, и не на улицу.

Закончив дела, она вылила воду из кувшина, нашла чистую тряпицу, вытерла руки. Всё, теперь можно и к князю выходить, если что.

Она вернулась к окну, села в кресло, вытянув ноги. Мысли крутились, наваливались одна на другую: мать Киры, которую она никогда не знала и уже оплакивать не умеет; отец, оставшийся в библиотеке с бумагами и непрочитанными письмами; князь, вежливый до скрежета, но с острым взглядом; Меланья — добрая, суетливая, своя. И библиотека. И горшок с цветочками.

Последнее почему-то вылезло на первое место. Тоня хмыкнула. Ну да, конечно. Из всего этого набора сейчас реальнее всего — фарфоровый горшок, на котором она только что сидела. Библиотека — завтра. Князь — вечером. Женихи, совет, дядюшка с кузиной — вообще когда-нибудь потом. А вот горшок — он здесь, он сейчас, он с цветочками. И это, между прочим, уже достижение: не на улицу бегать.

— Ладно, — сказала она себе, поднимаясь. — Влипла ты по-крупному. Всё чужое: лицо, тело, дом, даже книги теперь не твои. Но библиотека здесь — загляденье, Меланья — своя, князь — пока на моей стороне, хоть и держать ухо востро. А главное — горшок фарфоровый с цветочками на месте, и это уже победа. Так что не ной, а работай. Сначала дела — разобраться, что к чему, потом — совесть. А пока — причесаться и встречать князя.

Она подошла к туалетному столику, взяла гребень, начала расчёсывать спутанные волосы. Движения были неуверенными, непривычными — чужая голова, чужие волосы, но руки постепенно запоминали. В зеркале напротив отражалась молодая женщина с серыми глазами, и Тоня смотрела на неё, стараясь запомнить каждую черту. Это лицо теперь её. И ей с ним жить. И читать на этом языке она, может, когда-нибудь научится. А пока — дура так дура.