Пристанище Ноль. Первая крутка - Родович Арон

Земля неслась навстречу, и мозг, паскуда, уже считал — высота под километр, ускорение девять и восемь, секунд десять до знакомства с асфальтом, полог один, и жать его надо в ту единственную секунду, которую я всё никак не мог вычислить.

Глава 3

— РАНО!

— А СЕЙЧАС?!

— РАНО!

Земля занимала уже всё поле зрения. Двор, гаражи, детская площадка, перевёрнутая песочница — всё это неслось мне навстречу с энтузиазмом, которого я не заслуживал. Ветер выл в ушах, халат стоял за спиной колом, и где-то слева, кувыркаясь, орал Млякс — он умудрялся падать медленнее меня, потому что его карликовые крылья хоть что-то делали, в отличие от моей учёной степени.

— МЛЯКС!

— РАНО! ЖДИ!

— ЧЕГО ЖДАТЬ?! ЗЕМЛИ?!

— ДА!

До асфальта оставалось метров сто. Потом пятьдесят. Мозг услужливо подсунул формулу свободного падения, я послал его нахрен вместе с формулой, и тут Млякс завизжал так, что перекрыл ветер:

— ПОРА-А-А!

Я сжал жетон и пожелал не умереть. Честно, искренне, всем организмом — так я не желал ничего со времён защиты первой докторской.

Мир мигнул.

Удар был. Я его видел: асфальт подо мной треснул звездой, песочницу рядом подбросило, качели заходили ходуном, и с гаражей снялась вся пыль разом. Я стоял в центре маленького кратера на слегка согнутых ногах — стоял, а не растекался, — и единственное, что я чувствовал, это как в кулаке рассыпается в труху костяной жетон.

[Урон поглощён: падение с высоты 1512 м.][Аварийный полог израсходован.]

Тишина. Потом сверху, с балкона девятиэтажки, голос — усталый, прокуренный, мужской:

— Совсем уже. С неба падают.

Я поднял голову. На балконе четвёртого этажа стоял мужик в трениках, курил и смотрел на меня без всякого удивления. За его спиной, за домами, горел город и висел красный разлом, но мужик выбрал осуждать меня.

— Доброй ночи, — сказал я.

— Ага. — Он затянулся, перевёл взгляд с меня на кратер, с кратера на Млякса, обратно на меня. — Из этих будешь?

— Из каких?

— Ну. Которые падают.

— Я учёный.

— А-а. — Мужик кивнул так, будто это всё объясняло, и даже больше, чем нужно. — Учёные, значит, уже посыпались. Понятно всё с вами.

Он щелчком отправил окурок за перила и ушёл в квартиру. Балконную дверь за собой прикрыл и запер на шпингалет — от конца света.

Рядом, спланировав по спирали, приземлился Млякс — на все четыре, мягко, как будто и не падал с полутора километров. Отряхнулся, посмотрел на кратер, на труху в моём кулаке, на меня.

— Поздравляю, хозяин. Ты потратил вещь, которая останавливает удар владыки, на встречу с двором.

— Альтернатива была?

— Нет. Но осадочек есть.

Я вылез из кратера. Колени дрожали, руки дрожали, где-то в грудной клетке дрожало то, что обычно не дрожит. Сорок пять лет — это возраст, в котором организм после таких вечеров выставляет счёт с пенёй. Я сел на край песочницы и минуту просто дышал.

[Пристанище: следующий вход через 04:58:12.]

— Пять часов, — сказал я. — Что делают пять часов в горящем городе?

Млякс сел рядом, обернул хвост вокруг лап и сказал слово, которое я уже начинал ненавидеть и любить одновременно:

— Копят.

Копить получалось так себе, потому что первые полчаса мы просто шли. Город изменился за ночь, как меняется квартира, в которой побывали воры: вроде всё то же, но всё не так. Подольск и раньше не был красавцем — депо, промзона, девятиэтажки, — но раньше он был живой. Брошенные машины с открытыми дверями. Светофор, мигающий жёлтым на пустом перекрёстке. Магазин с выбитой витриной, из которого никто ничего не выносил — это пугало больше всего: город, в котором не мародёрят, это город, в котором боятся выходить.

Живых мы слышали дважды: раз — стрельбу кварталах в трёх, раз — женский голос из подвального окошка, коротко, «тихо, тихо, спит». Я сунулся было к окошку, но Млякс повис на штанине:

— Не надо.

— Там люди.

— Там люди, у которых всё пока хорошо. А у тебя на кармане пепел, а по следу — не знаю кто. Хочешь привести «не знаю кого» к людям, у которых всё хорошо?

Я посмотрел на него. Он смотрел снизу вверх, жёлтые глаза не мигали.

— Иногда ты говоришь разумные вещи.

— Я всегда говорю разумные вещи. Просто обычно они про еду.

Про «не знаю кого» он вспомнил не просто так. Уши у него последние минут десять стояли, как две антенны, и оба локатора смотрели назад, туда, откуда мы пришли.

— Кто за нами идёт, Млякс?

— Пока не знаю. Идёт ровно. Не падальщик — падальщики так не умеют. — Он втянул воздух, и морда у него сморщилась. — Гончая. Может, две.

— Чьи?

— А ты как думаешь? Охотник тебя упустил. Охотники не любят упускать. Он пометил твой след и пустил гончих.

— Чем пометил?

— Тем, что у тебя из кармана светило на весь квартал, гений. Золотую капсулу ты вскрыл, но нюх у гончих долгий.

Я огляделся. Мы стояли во дворе-колодце: две арки, гаражи, турник, на котором болталось одинокое сушёное бельё, и открытый канализационный люк посреди двора — крышка лежала рядом, как будто её снял кто-то очень аккуратный или очень голодный.

— Здесь, — сказал я.

— Что «здесь»?

— Встретим здесь. Двор с двумя выходами, узкие арки, темно. Если бежать — догонят на открытом.

— Хозяин, ты видел гончую?

— Нет. Поэтому и хочу посмотреть.

Млякс закрыл морду лапами.

— Вот из-за таких фраз у демонов и появились легенды про людей.

Гончая вошла в арку первой — и я в самом деле сначала посмотрел. Не удержался.

Она была собрана из недоразумений: тело борзой, растянутое до размеров пони, кожа без шерсти, блестящая, как мокрая резина, шея на треть длиннее разумного, и голова почти без черепной коробки — сплошная челюсть на шарнире. Глаз не было вообще. Вместо них по бокам шеи шли ряды влажных дырочек, и все дырочки смотрели на меня.

— Хеморецепция, — сказал я с уважением. — Она нюхает всем телом.

— Она жрёт всем телом! — зашипел Млякс с гаража. — План! У тебя был план!

План был. Гончая рванула с места без разгона, как арбалетный болт, я дёрнулся в сторону — и она, не умея поворачивать на такой скорости (длинная шея, смещённый центр масс, я всё это отметил ещё на подлёте), со всего маху влетела туда, где я только что стоял. А стоял я перед открытым люком.

Дырочки на шее среагировали за миг до — гончая попыталась развернуться в воздухе, сложилась и ушла в колодец по самые задние лапы. Задние лапы заскребли по асфальту. Из люка донёсся звук, который издаёт очень большая собака, застрявшая в очень маленькой двери, и звук этот был полон обиды.

Крышка люка лежала в метре. Чугунная. Килограммов пятьдесят.

— Добивай! — орал Млякс. — Добивай, пока...

Я уже катил крышку. Не поднимал — катил, по-умному, ребром. У самого люка крышка легла, я перехватил её обеими руками, поднял на ребро над колодцем — гончая как раз выпростала одну лапу и половину челюсти — и отпустил.

Лязг. Хруст. Тишина.

[Убит: гончая охотника, ранг D.][Получено: пепел — 26.]

— Городская инфраструктура, — сказал я, отряхивая ладони, — самое недооценённое оружие в этой войне.

Договорить мне не дали. Вторая гончая — а их было две, Млякс же говорил, что две, и я это учёл, но арок тоже было две — вошла со спины тихо, как учили, и я услышал её в последний момент. Успел только развернуться и упасть назад, поэтому челюсть-шарнир сомкнулась не на моей голове, а на рукаве халата вместе с куском предплечья воздуха. Меня мотнуло, приложило спиной о турник — тот самый, с бельём, — что-то в левом боку сказало «хрусть» голосом плохих новостей, и я осел на землю, глядя, как тварь перехватывает пасть для второго захода.

Дальше произошло то, за что я потом три дня извинялся.

Млякс упал ей на шею с турника. Весь его боевой вес — килограммов семь — ничего не решал, но он и не решал: он вцепился когтями в дырочки хеморецепторов и заорал ей прямо в шею что-то на демоническом. Не знаю, что это было. Судя по интонации — что-то из области жилищных претензий. Гончая взвилась, замотала башкой, пытаясь стряхнуть семь килограммов визжащей бюрократии, ослепла всем телом сразу — и рванула вперёд, не разбирая дороги.