«Годна к работе».
Я этот почерк уже видел. На бумажке в подполе, той, что лежала под досками. «Если постучит девушка с мокрыми волосами и назовет моим именем…»
Влад писал. Мой пропавший предшественник.
— Влад, — сказал я, и она резко подняла голову.
Глаза стали другими. Не вспомнила, нет. Но имя ударило, как звонок в квартиру, где давно никто не живет, но провода еще целы.
Терминал за моей спиной пискнул.
Я повернулся. Экран зеленел строчкой:
[МАТЕРИАЛЬНАЯ ЦЕННОСТЬ № 0002 НЕ ИМЕЕТ СОПРОВОДИТЕЛЬНОЙ ДОКУМЕНТАЦИИ. СРОК ПРЕДОСТАВЛЕНИЯ: ДО 06:00. В ПРОТИВНОМ СЛУЧАЕ: СПИСАНИЕ.]
Списание. Как просроченный йогурт.
— Есть документация, — сказал я и поднес бланк к сканеру. Сканер моргнул красным лучом на мокрую бумагу.
Экран замер. Потом дернулся.
[ОШИБКА.]
Буквы пошли красным.
[НАРУШЕНИЕ ЛОГИКИ. ДОКУМЕНТ ВЫДАН СОТРУДНИКОМ, КОТОРЫЙ БОЛЕЕ НЕ РАБОТАЕТ В МАГАЗИНЕ.]
— И что? Он был сотрудником, когда выдавал. Подпись действительна. Печать ваша.
[ДОКУМЕНТ НЕ СОДЕРЖИТ ДАТЫ.]
— Бессрочный.
[ДОКУМЕНТ НЕ СОДЕРЖИТ ИМЕНИ.]
— Обезличенный. Годна к работе. Не сказано кто. Значит, любая, которая его принесла.
Кулер взвыл. Корпус монитора под моей ладонью стал горячим, как чайник, экран моргал красным через два кадра, в углу выскакивали и пропадали обрывки:
[ПРОТИВОРЕЧ…], [ЗАПРОС К СИСТ…], [ОТКАЗ…], [ПЕРЕСМ…].
Я слышал внутри корпуса скрип, самый настоящий, будто там кто-то с трудом поворачивает ржавые шестеренки в нужное положение.
Потом все погасло. Пауза. И медленно, побуквенно:
[ДОКУМЕНТ ПРИНЯТ.]
[СТАТУС «МАТЕРИАЛЬНАЯ ЦЕННОСТЬ» ИЗМЕНЕН НА «ПЕРСОНАЛ».]
[ПРИНЯТА НА ИСПЫТАТЕЛЬНЫЙ СРОК. СТАВКА: 0.5. ОФОРМИТЕ БЕЙДЖИК.]
[ПРИМЕЧАНИЕ: ВЫ НЕВЫНОСИМЫ.]
Мда-а-а-а… Если уже даже техника мне говорит, что я невыносим, пора задуматься.
— Взаимно, — сказал я экрану.
Жабо-бухгалтер в груди довольно квакнул.
Из-за прилавка донеслось уважительное бульканье Толика:
— Денчик, ты кассу переспорил. Я такое только раз видел, когда Михалыч налоговую переспорил. Его потом три года искали.
За окошком туман редел. Смена шла. Девчонка стояла посреди зала в мокрой куртке, с нее текло, и на линолеуме уже собралась лужа размером с коробку Коти.
— Так, стажер, — сказал я. — Правила. За кассу не лезть. С Гостями не разговаривать, впрочем, тебе это пока легко. Нижний ящик не трогать, он тебя укусит. В подсобке есть чай и чайник, чайник кипит долго, накипь. Понятно?
Кивок. Серьезный, как на инструктаже по технике безопасности.
— Хорошо. Сейчас переодеться бы, а то плесень, как сказала уважаемая гостья.
Я сходил в подсобку и выкопал из рюкзака свою запасную толстовку, серую, безразмерную, в которой я когда-то жил в общаге. Вернулся, протянул.
— Там, за дверью, переодевайся. Три засова, никто не…
Куртка уже лежала на полу. Она стянула через голову мокрую футболку прямо посреди торгового зала, при Водолазе, при Старухе, при Стеклянной женщине, которая тут же отразила ее восемью осколками.
И осталась топлес.
Троица Гостей отреагировали примерно никак. Их переодевающиеся женщины явно не интересовали. Я же развернулся к холодильнику с пивом так быстро, что хрустнула шея.
Уши горели. Не ожидал от себя, честное слово, я думал, что после недель работы с вип-гостями меня уже ничем не удивить. Оказалось, можно.
— Ай, — с удовольствием произнесла Шамхат за моей спиной. — Котенок покраснел. Я думала, у тебя вместо крови накладные.
— Я не смотрю.
— Вижу. У тебя даже затылок скромный.
Толик заворочался в банке, я слышал, как звякнуло стекло.
— Э, Денчик, разверни меня! Я не той стороной стою, я ничего не вижу! Че там? Че там, я спрашиваю⁈
— Толик, там сотрудник переодевается. Стой лицом в стену, тебе положено по должности.
— Какая у меня должность⁈
— Декор.
Я стоял и смотрел на банки «Жигулевского» и думал. Не о том, о чем можно было подумать, честно. Думал я о том, что она не выглядит той, кто раздевается посреди ларька при незнакомцах. Не то поведение, не тот взгляд. Так снимают одежду дети лет трех, потому что мокро, а рядом стоит взрослый, который сказал переодеться.
Наша новая сотрудница забыла не только слова. Она забыла, что бывает стыдно.
И вот тут мысль пошла дальше, туда, куда я ее не звал.
Память сегодня отобрали и у меня. Правила ночи, пунктом мелкими буквами: «Память кассира частично блокируется на время смены». Я помню, что я что-то не помню, это отдельное поганое чувство, вроде дыры в кармане, где лежали деньги. Магазин забрал, хотя и обещал вернуть под утро.
Обещал вернуть. Значит, положил куда-то, не выкинул.
А если Магазин так умеет с моей памятью, что ему мешает так же с чей-то другой? Только не на смену, а насовсем. Взять все, до имени, до слов, до стыда, и положить на невидимую полку.
А что положено на полку, то в теории можно достать.
Кто-то тронул меня за плечо.
Я обернулся, автоматически, и тут же поднял взгляд в потолок, потому что она стояла прямо передо мной, все еще топлес, мокрые волосы на ключицах, а моя толстовка сидела на ней как-то совсем неправильно. Одна рука в рукаве, вторая где-то внутри, а голову она пыталась просунуть в другой рукав, и рукав, понятно, не пускал.
Она смотрела на меня одним глазом из-под капюшона, который оказался сбоку, печально и вопросительно.
Ей нужна была помощь. Как с банкой, которую не открыть.
— Ага, — сказал я потолку. — Понял. Сейчас.
Глаза я направил в вывеску за окошком, туда, где мигала буква «О». Руками нашел ворот толстовки, вытащил ее голову из рукава, она терпеливо ждала, как ждут в парикмахерской.
— Повернись. Спиной, — я покрутил пальцем в воздухе.
Она не поняла слов, зато поняла жест. Повернулась.
И я на секунду забыл, что не смотрю.
Кожа у нее была ледяная. Я коснулся лопатки, чтобы направить руку в рукав, и отдернул пальцы, потому что так холодным бывает пиво из витрины, а не человек. Ледяная и абсолютно гладкая.
Она же полностью продрогла! Но ни мурашек, ни дрожи, ни единого волоска дыбом. Голая мокрая девчонка в декабре стояла и не дрожала. Тело не знало, что ему холодно.
А ведь… Я тоже так теперь. Я вспомнил наш недавний разговор с директором на пороге Магазина. С того дня, когда впервые выпил тот квас из Нижнего ящика, зима перестала меня трогать.
Неужели она тоже пила?
А потом я увидел спину.
Вдоль позвоночника, от основания шеи до поясницы, шла линия. Тонкая, ровная, белая. Не шрам от пореза, порезы такими не бывают, они рваные, с загибами, со следами ниток. Эта линия шла как по линейке. От нее в стороны отходили другие, короткие, под прямым углом, парами, на одинаковом расстоянии, как риски на рулетке. И еще две дуги под лопатками, симметричные до жути.
Так размечают маркером на разделочной доске. Так рисуют на туше, чтобы знать, где резать.
Кто-то на ней рисовал. А потом… резал по нарисованному и зашивал так аккуратно, что осталась только разметка?
Что-то воображение разыгралось.
— Все хорошо? — спросила Шамхат. Голос ее сменился, стал тише.
— Все нормально, — сказал я и натянул на девчонку толстовку, быстро, вторую руку в рукав, ворот вниз, капюшон откинул на спину. Во-о-о-т, тепло, сухо, закрыто.
