Плёнка прогнулась под котом, зашуршала. Котя завёл мотор, глухо, довольно, как трактор на холостых.
— Живое пресс-папье, — сказала Лера. — Теперь он не перекатится на бок.
— Крот, — донеслось из-под кота. — А тут вообще норм. Плёнка греет, кот мурчит. Как компресс в барбершопе, мне такой на лицо делали, поры открывает. Только переверните меня часа в два, а то бок затечёт. Я товар штучный, мне порча не положена.
— Товар уценённый, — уточнил я. — С изъяном. Терминал сам сказал.
— Изъян это индивидуальность. Так на бирке у Гуччи написано.
Из зала долетел неразборчивый голос Толика. Что-то на тему, что у него в юности тоже был друг с индивидуальностью, и его потом нашли в Яузе.
Стас заржал, плёнка заскрипела, кот недовольно дёрнул ухом и прижал его хвостом.
Лера уже собиралась выйти, когда свёрток снова подал голос.
— Слышь, а поставьте мне телефон на коробку с «Дошираком», прямо перед лицом. И подкаст включите про крипту. Мозг должен работать, иначе он деградирует.
— У тебя там деградировало уже всё что можно, — сказала Лера.
Но телефон взяла. Вытащила из кармана его джинсов сквозь два слоя плёнки, поставила на коробку, включила первое видео с бородатым парнем в кепке, который обещал рассказать про «медвежий рынок и почему это шанс».
Стас затих и уставился в экран с выражением человека, попавшего в санаторий.
— Всё, — сказала Лера. — Пусть слушает про медведей, быков, китов, лосей и прочий криптозоопарк. Хоть орать не будет.
Мы вышли в зал. Дверь подсобки я оставил приоткрытой, чтобы слышать, если Стас начнёт вытворять что-нибудь ещё. Хотя из связанного мажора под котом даже Фине не выжать сюжет.
Фина в зале мыла пол. Швабра ходила ровными восьмёрками, вода блестела на линолеуме, и от девушки пахло свежим дождём и хлебом, будто в ларьке кто-то открыл булочную.
А на стене возле кассы висел новый листок.
Обычная бумага, обычный чёрный шрифт, как из принтера в бухгалтерии да на мялярном скотче. Серьезно, лучше бы Магазин кровью на стене писал, оно бы не так жутко выглядело, как эта будничная обыденность.
Я подошёл и стал читать. Лера встала рядом.
[ВРЕМЕННОЕ ПРАВИЛО НА СМЕНУ]
Сегодня в тумане высокая плотность «подражателей». Они копируют одежду и лица, но путаются в суставах.
1. Продавать товар Гостю разрешено только если его тень короче его роста. Если тень касается витрины раньше самого Гостя, притворись, что заклинило замок, и отойди от бронестекла на два метра.
2. Если Гость держит руки в карманах и на просьбу показать ладони вынимает руки сжатыми в кулаки, НЕ ОТКРЫВАТЬ ЛОТОК. Там не пальцы.
3. Если Гость с порога начинает фразу со слова «Земляк» или «Братишка», молча протяни через лоток спички. Если возьмёт левой рукой, обычный клиент. Если возьмёт правой, отойди от бронестекла на два метра. Это не клиент.
Глава 22
Сделай все, чтобы не услышать конец предложения
Я перечитал дважды, по привычке запоминая построчно.
— Путаются в суставах, — сказала Лера. — То есть локти в другую сторону гнутся?
— Или коленки. Или пальцев шесть, и все на одной руке.
— Пальцев у них как раз может не быть, — она кивнула на третий абзац. — «Там не пальцы». Что там, интересно?
— Вот совершенно не интересно. Меня больше волнует «притворись, что заклинило замок». Это как? Дёргать лоток и делать лицо?
— Ты кассир, Денис. У тебя лицо «заклинило» по умолчанию, я его в универе три года наблюдаю.
— Ну спасибо…
Из-за спины булькнуло.
— Э, Денчик, разверни меня. Я тоже почитать хочу.
Я повернул банку так, чтобы Толик смотрел на стену. Глаза его навыкате пробежали по листу, брови задвигались.
— Спички, — сказал он с уважением. — Это грамотно. У нас на промзоне тоже так проверяли, только на сигах. Дашь прикурить, смотришь, какой рукой берёт. Если правой, значит, чужой. Свои все левой брали.
— Почему левой?
— Так в правой же всегда бутылка!
Лера закрыла глаза на секунду. Я видел, что она сдерживается.
— То есть у вас там на промзоне полгода ходили подражатели, а вы их вычисляли по бутылке?
— Да какие подражатели, — Толик поморщился, и лицо расплылось по стеклу. — Нарики это, с соседнего квартала. Их так плющило, что они на людей нормально смотреть не могли. Подходит, говорит «братишка», а сам глазами в разные стороны крутит. Ну и суставы, да. Один при мне локоть выгнул как лягуха. Я ему говорю: Витёк, ты чё, гимнаст? А он мне: я не Витёк.
— И что ты сделал?
— Дал ему прикурить. Он правой взял. Я ему с локтя в рожу и в кусты. Потом неделю лежал, всё тело болело. Видать, простыл.
Фина остановилась со шваброй и слушала. Наклонила голову, глядя на банку, потом подняла руку и медленно, с усилием, распрямила её, будто проверяла, гнётся ли не туда.
Локоть не гнулся, и она как будто расстроилась.
— Не надо, — сказал я. — Даже пробовать не надо. Правило про суставы это про них, а не про нас.
Она кивнула, опустила руку и снова взялась за швабру.
— Тень, — сказала Лера, возвращаясь к листу. — «Если тень касается витрины раньше самого Гостя». У нас тут ночью где вообще тень? Фонарь на улице один, и он мигает.
— Красный туман светится сам, — припомнил я. — От него может быть тень. Ну и неоновая вывеска тоже хоть какой-то, но источник света.
— Значит, тень будет красная и падать вперёд, к нам. — Она покрутила кольцо на большом пальце. — Значит, у любого нормального гостя тень будет касаться витрины раньше него.
Я подумал.
— Нет. Тень у нормального будет короче роста. Читай первый абзац. Правила складываются: сначала прикидываем длину, потом смотрим, кто первый дошёл.
— А если тень длиннее роста и дошла раньше?
— Отхожу на два метра и делаю лицо кирпичом. И вы со мной.
В зале стало тихо, только Фина шаркала шваброй да из подсобки бубнил бородатый про медвежий рынок. За рольставнями шевелился красный туман, и через дырки в стали иногда что-то проплывало, медленно и бесформенно, как тень от рыбы в мутной воде.
Лера посмотрела на туман, потом на меня. Потом сказала совсем другим тоном.
— Снимай толстовку.
— Чего?
— Худи. Снимай. Пока никто не стучит, я хочу на тебя посмотреть.
— Лера, я парень, конечно, горячий, но сейчас при исполнении, что клиенты подума…
— Денис.
Спорить с ней, когда она говорит вот так, коротко и ровно, было всё равно что спорить с Терминалом. Я вздохнул, расстегнул жилетку, стащил худи через голову и остался в футболке. Потом, под её взглядом, стянул и футболку.
В зале было прохладно по идее, но я как-то это не особо чувствовал. Из-под складской двери тянуло по ногам сыростью.
Лера обошла меня, как обходят машину на осмотре перед покупкой. Молча. Потом дотронулась пальцем до плеча, где зеленел размазанный след.
— Зелёнка.
— Ну да. Мазнул, нормально всё. До свадьбы заживёт.
— Ты на себя в зеркало смотрел?
— Ежедневно. По чек-листу. Отражение не запаздывает.
На мне действительно живого места не осталось, если смотреть глазами нормального человека. Ушибы на рёбрах, синяки на предплечьях от ударов и падений, старые и свежие, жёлтые и лиловые, как карта областей. Удар шваброй по голове, который я словил несколько недель назад. После такого я должен был лежать пластом с сотрясением, там под волосами наверняка рубец остался.
Лера начала с рёбер. Прижала пальцы сбоку, повела вниз, надавила там, где синяк был гуще всего. Я ждал боли и напрягся.
Боли не было. Только ощущение прикосновения пальцев.
— Рёбра целые, — сказала она тихо, скорее себе. — Это после того как ты собой холодильник поймал…
— Я крепкий. Грузчиком работал.
— Грузчикам рёбра ломает так же, как всем.
Пальцы у неё были тёплые. Я это заметил, потому что она вдруг замерла и прижала ладонь к моей груди плашмя, целиком, как прикладывают к батарее, проверяя, включили ли отопление.
