— Денис, а ты холодный.
— В зале сквозняк.
— Не такой холодный. — Она убрала руку, посмотрела на ладонь, снова приложила. — Градусов тридцать пять. Может, меньше.
Я пожал плечами, и от этого движения ей стало видно шею. Лера сразу шагнула ближе и отвела воротник, которого не было, просто пальцами сдвинула воздух, как будто привыкла.
На шее у меня раньше было пятно. Серое, мёртвое, с ороговевшей кожей, там, где меня взял за горло босоногий Душитель-Турист, которого лучше не вспоминать.
Я знал, что сейчас там была розовая кожа, в зеркало успел посмотреть. Гладкая, чистая, почти как у ребёнка, с едва заметным блеском новой ткани.
— У тебя там было… пятно, — сказала Лера. — Я ещё в универе заметила, но не сказала. Оно прошло.
— Ну и хорошо.
— Ничего не хорошо. Такое обычно на всю жизнь остается. Я по блокноту знаю.
Она перешла к плечу и большим пальцем стёрла зелёнку. Под зелёной коркой синяк оказался не фиолетовым, как положено приличному синяку, а белёсым. Пергаментным. Как будто кожа там после удара уплотнилась и стала похожа на старую бумагу, которую долго держали под прессом.
Лера потрогала это место. Потом надавила сильнее.
— Больно?
— Нет.
— Плотно, — сказала она. — Как мозоль. Только внутри.
Толик за спиной, потеряв нас из виду, продолжал разговаривать с Финой. Я слышал, как он объясняет ей про правило со спичками во всех подробностях, включая историю про Витька, локоть и кусты, и Фина, судя по звукам, иногда останавливала швабру и что-то показывала руками.
— Да не, ты неправильно, — гудел Толик. — Не надо ему спички в глаз. Просто протяни, и всё. Молча. Слышишь? Молча. Ты, кстать, молчишь хорошо, я заметил. Ценю.
Фина, наверное, кивнула. Швабра снова зашаркала.
Лера тем временем встала на цыпочки и раздвинула мне волосы на макушке. Я почувствовал её дыхание на затылке и пальцы, которые нашли рубец.
— Это ж когда было? Три недели?
— Примерно. Может больше.
— Его надо было зашивать. — Она провела по рубцу подушечкой пальца. — Он гладкий, без воспаления и корки. Так выглядит шов через три месяца, а не через три недели.
— Может, я хорошо питаюсь.
— Ты питаешься «Дошираком» и чифиром.
— Это сбалансированная диета. Углеводы и чистая бодрость.
Она не улыбнулась. Посмотрела на меня снизу вверх, и я вдруг увидел, что у неё в глазах что-то вроде… беспокойства?
— Ты заживаешь раза в два быстрее, чем положено человеку.
— Стоп, — я поднял ладони. — Давай без «положено человеку». Я человек. У меня зачёт по матану в четверг. Нечеловеки зачёт не сдают.
— Это не аргумент, Денис. Стас тоже сдаёт.
— Стас на платном.
Лера наклонилась. Просто так, без предупреждения, и прижала ухо к моей груди. Слева, где сердце.
Я замер и невольно сглотнул. В основном потому, что не понял, что делать с руками, и решил не делать ничего.
Волосы у неё пахли полынью и чем-то дымным, из клуба, и одна из пепельных прядей лежала у меня на ключице.
Она слушала долго. Дольше, чем нужно, чтобы просто убедиться, что оно стучит.
Потом отстранилась резко, будто её оттолкнули.
— Денис.
— Тут.
— У тебя пульс… очень медленный. Я думала, показалось. Пересчитала. Не показалось.
— Я спокойный человек. Медитирую. Считаю в уме сдачу.
— Ты когда квас в последний раз пил?
Вот тут я хотел отшутиться. У меня даже готова была фраза, что-то про то, что в Чёрную Пятницу такой наплыв был, что я один приём как раз пропустил, и ничего, не рассыпался. Про то, что три тридцать три тогда прошло под скидками, а не под Аномальным квасом.
Я уже открыл рот.
Лера не дала.
— Ты понимаешь, на кого ты становишься похож?
Она не показывала пальцем. Но я всё равно посмотрел туда, куда она не показала.
Фина стояла спиной к нам у стеллажа с лапшой и мыла пол. Ледяная кожа. Пульс, который не всякий врач нащупает. Абсолютное спокойствие на лице, когда она держит на весу двести килограммов.
Мы оба с Лерой промолчали ровно столько, сколько нужно, чтобы мысль дошла до конца. Мне не понравилось, куда она дошла.
— В неё это вшили, — сказал я. — Хирургически. Кулон нагрелся, ты сама видела.
— А в тебя это вливают с ложечки. — Она отступила на шаг и обхватила себя руками, как будто ей стало холодно от моей кожи. — Каплю за каплей, ровно в три тридцать три, с луком и НДС.
Я потянулся за футболкой. Не потому что замёрз. Стоять полураздетым посреди зала под её взглядом и под шаркание швабры было уже невыносимо.
Ткань на плечах хоть немного вернула ощущение, что я просто кассир, который работает ночью.
Футболка легла на кожу и показалась мне слегка теплой… Хотя должна была быть чуть холоднее, если честно.
— Слушай, — начал я. — Давай так. Сергунька приедет в три. Мы у него спросим. Прямо. Про пульс, про кожу, про рубец. Он этот квас и выписывал, пусть отвечает по гарантии.
— Он ответит так, как ему выгодно.
— А ты разве не также поступаешь? — вырвалось у меня, и я почти сразу же об этом пожалел.
Она открыла рот. Я увидел, что она собирается сказать что-то важное, что-то, к чему уже подобрала слова и повернула их нужной стороной.
И в этот момент в окошко постучали.
Три коротких удара по армированному бронестеклу, аккуратных, как стучит человек, который знает, что его ждут.
Толик в банке заткнулся на полуслове. Фина перестала шаркать. Из подсобки продолжал бубнить бородатый про медведей, и это был единственный звук в магазине.
Лера не договорила. Только сжала губы и посмотрела на листок с Правилами, будто проверяла, что всё помнит.
Твою мать… Кто-то подошел к Магазу, пока мы трындели, и я не успел проверить нормально его тень…
Ну что ж…
Я надел жилетку, поправил бейджик и пошёл к окну смотреть, какой длины у гостя тень.
…Тень у клиента была короче роста, причем заметно. Я проверил дважды, потому что мигающий фонарь на столбе то давал тень, то отнимал, и красная муть за спиной у гостя текла, как кисель.
Сам он выглядел как человек, который всю жизнь простоял на путях с флажком. Оранжевый жилет поверх ватника, засаленный до блеска, ушанка с завязанными ушами, рукавицы. Обычный работяга с трамвайного тупика, если не считать того, что под ушанкой вместо лица рябила серая помеха. Как на старом кинескопе, когда антенну сбило ветром.
Я не мог наверняка сказать, кто раньше добрался до витрины, он или его тень. Тень лежала на асфальте и витрины не касалась вовсе. Так что, возможно, я зря беспокоюсь…
Или не зря?
— Братишка, — сипло сказала рябь.
Я молча вытащил из среднего ящика коробок спичек, положил в лоток и выдвинул наружу.
Гость посмотрел на спички. Точнее, рябь наклонилась к лотку, и по ней пробежала полоса, как по экрану. Потом рукавица стянулась с руки, и он взял коробок. Левой.
— Эм… Спасибо? — неуверенно произнес клиент. — Это типа акция?
Я выдохнул. Лера за моей спиной тоже, я услышал.
— Вроде того, — сказал я самым кассирским голосом. — Слушаю вас.
— Соли пачку из Нижнего. И спичек ещё. Три коробка. Этот четвёртым будет.
Соль конечно же нашлась в Нижнем. Я взял крупную, каменную, в бумажной пачке, добавил три коробка и пробил. Терминал звякнул зелёным.
В общем, обычный клиент со странным лицом. Бывает и хуже.
Расплатился он сотками. Достал из кармана ватника потёртый кожаный кошелёк, раскрыл, и я отлично видел, что там лежат тысячные. Несколько штук, свёрнутые пополам. Но он отлистал именно сотенные, одну за одной, аккуратно расправляя, и положил на пять больше, чем нужно.
— Сдачу оставь.
Спрашивать, почему сотками, я не стал. У клиентов свои капризы. Если Терминал принимает оплату, то это не мои проблемы.
Гость забрал пакет, но не ушёл. Постоял, покачался с носка на пятку, и рябь под ушанкой замерцала медленнее, как будто он о чём-то раздумывал.
