Твердь: русская борзая. Дилогия (СИ) - Каляева Яна

Они познакомились в Сети, на форуме, где обсуждали фильмы и сериалы. Он сразу нашел ее суждения невероятно глубокими и тонкими, сказал, что у нее удивительный вкус, она чувствует и понимает так, как большинство людей не способны. В личных сообщениях он признался: его звать Эальдер, и он эльф, бежавший в Магриб от арагонской инквизиции. В Арагоне сами эльфы и любые фантазии об отношениях с ними находились под строжайшим запретом. Этого хватило, чтобы воспламенить сердечко молодой барселонки.

С Эальдером она переписывалась целых четыре месяца. Они разговаривали каждый день, и он стал ей куда важнее и ближе, чем друзья и родные. Он видел в ней то, чего не смог рассмотреть никто другой: тонкий и сложный внутренний мир. Он не пытался читать ей морали, как родители, не сводил все к разговорам о себе, как подруги, не требовал похабных фотографий, как другие парни. Они часами обсуждали саму Долорес – ее настроение, ощущения, понимание действительности – и Эальдера все в ней восхищало.

Как только Долорес получила паспорт, на деньги, подаренные бабушкой и заработанные летом она купила билет в Касабланку – в один конец. Сказала родителям, что уезжает на выходные к подруге, и рванула в аэропорт. В Касабланке ее встретил улыбчивый молодой человек, представившийся другом Эальдера. Долорес до сих пор не могла понять, как произошла эта чудовищная ошибка – ведь Эальдер предупреждал, что сам встретить не сможет, и даже прислал фотографию того молодого человека. Долорес села в машину без колебаний, не сомневаясь, что ее отвезут прямиком к любимому.

До сих пор она верила, что кто‑то всего лишь вскрыл их переписку, и прекрасный Эальдер непременно спасет свою возлюбленную.

Я не стала ей говорить, что вряд ли ее сетевой собеседник был эльфом или вообще разумным. Давно уже есть нейросети, запрограммированные на такое.

Мы четверо беседовали целыми днями – занятий получше у нас все равно не имелось. Этель рассказывала про Ливерпуль, где родилась и выросла, про своих веселых, уверенных в себе подруг, про частную школу, про поездки в Лондон и в горы Шотландии, про то, как училась на юриста и уже начала подрабатывать ассистентом в нотариальной конторе. Айше вспоминала Стамбул, его узкие улочки, минареты и невероятно вкусную питу с маленькими рыбками, которых ловили тут же, в проливе Золотой Рог.

Долорес сперва не хотела говорить ни о чем, кроме своего прекрасного эльфа, но потом, поддавшись общему настроению, принялась вспоминать родителей и друзей, и городской собор, куда они вместе ходили каждое воскресенье, как выбирались на море всей семьей и срывали апельсины прямо с деревьев. Отец настаивал, чтобы Долорес шла в кибернетику, а мать считала, что ей лучше будет учиться на менеджера. Сама же Долорес обожала кино и мечтала сделаться режиссером.

Девушки гадали, что с ними случится теперь, строили планы спасения или пытались представить свою судьбу, если спастись не удастся. Все они, несмотря на разный культурный контекст, читали хоть раз в жизни любовные романы о гаремах и ожидали со сладким ужасом, что с ними может произойти нечто в таком роде.

Я не хотела их пугать, но мне‑то Тургенев обрисовал реальные перспективы. Нет, гаремов в Африке хватало, но они представляли собой не совсем то, что изображают в романах. В действительности гарем – нечто среднее между филиалом министерства иностранных дел и женским общежитием. Туда направляют своих представительниц сопредельные державы или могущественные кланы. Владельцу гарема особо не позавидуешь: он обязан уделять внимание каждой из жен, иначе рискует оскорбить группировку, которая за ней стоит. Конечно, такие мужчины часто держат и наложниц для собственного развлечения, но их никто не похищает и не удерживает силой. За возможность обеспечить свое будущее в обмен на несколько лет общения с богатым мужчиной готовы драться многие женщины, в том числе экзотические иностранки.

Рабынь же ждет судьба совершенно иного плана. Им даже обычная тяжелая работа вряд ли грозят: в этом регионе достаточно бедняков, готовых трудиться в нечеловеческих условиях по двенадцать часов в сутки практически только за еду. Для этих целей нет смысла заниматься рискованными и дорогостоящими похищениями. Рабов ждет участь, на которую никто не согласился бы по доброй воле, даже находясь в самом отчаянном положении.

Впрочем, я надеялась, что моих товарок по кузову это не коснется. Я приложу все усилия, чтобы вызвать на базу Мачоси штурмовую группу, как только туда попаду. Хоть эти девушки и не гражданки Государства Российского, я уверена, что их тоже освободят. Этель и Долорес смогут вернуться домой. А об Айше и других, кому возвращаться некуда, мы тоже обязаны позаботиться. Я много раз в день клялась себе лично за этим проследить.

Велик был соблазн открыть замок и позволить моим товаркам сбежать, но по здравому размышлению я решила не делать этого. Даже если им повезет, и охранники снаружи их не заметят – вряд ли они так уж бдительно стерегут запертый фургон круглые сутки – все равно, скорее всего, мы находимся в таком месте, откуда будет очень непросто сбежать. Здесь имеются еда, вода и электричество, а значит, мы рядом с каким‑то жильем – наверное, поселком или уединенной фермой. Едва ли его обитатели станут помогать иностранкам, рискуя огрести неприятности. А кругом, скорее всего, на много верст раскинулась пустыня, в которой невозможно выжить без транспорта и снаряжения. Так что всяко выходило, что девушкам пока безопаснее оставаться здесь, как бы противно это ни было.

Так прошло одиннадцать дней, причем восемь из них мы даже никуда не ехали. Наверное, это должно было стать первым уроком жизни раба: твое время не принадлежит тебе, тебя в любой момент могут убрать в тихое темное место, как вещь, которая покамест не нужна хозяину. Я с некоторым ужасом думала о множестве вещей, которые у меня когда‑то были и так и не оказались нужны. Все сильнее хотелось, чтобы что‑нибудь наконец произошло. Все что угодно будет лучше, чем это ожидание непонятно чего. Пусть станет хуже – только не как сейчас.

И наконец что‑то начало происходить. Пара уже привычных охранников – напряженных, без обычной своей расхлябанности – надели Этель на глаза плотную повязку и вывели ее из нашего кузова. Примерно через час то же сделали и со мной.

То, что происходило дальше, могло бы очень сильно меня напугать, но, по счастью, похожий опыт у меня имелся. После того, как я сдала школьные экзамены, выяснилось, что для получения аттестата требуется пройти медицинский осмотр. Разумеется, я могла попросить отца сделать пару звонков – и получила бы все нужные бумаги просто так, их бы даже доставили в усадьбу. Но мне стало неловко это делать, вдобавок я подумала, что проверить здоровье лишним не будет. У меня не было опыта обращения к общественной медицине, иначе мне бы не пришла в голову такая глупость. В результате я потратила целый день, сидя в очередях в поликлинике, дожидаясь приема у врачей, которые куда больше внимания уделяли заполнению документов, чем, собственно, моему телу. Я думала тогда, что если бы у меня не было одной ноги и одного глаза, эти работники медицины вполне могли бы этого не заметить. Справку для аттестата я получила, но ощущение бездарно потраченного времени осталось.

Зато теперь я понимала, что происходит по существу то же самое, хотя, пожалуй, эти медики работали тщательнее – они ведь осматривали товар, который может стоить реальных денег. Особое внимание они уделяли зубам и состоянию кожи. Ко мне они не обращались и между собой переговаривались только на авалонском, причем шепотом, так что я даже не могла понять, сколько их, мужчины они или женщины. Впрочем, вряд ли это было полноценной оценкой состояния здоровья – кажется, проверяли в первую очередь на заразные болезни.

Повязку с глаз мне так и не сняли. Видимо, все, кто участвовал в этих операциях, поставили условием, чтобы рабыни не видели их лиц. Это в некотором роде внушало надежду: значит, они допускали, что однажды мы можем оказаться на свободе и будем давать показания.