Твердь: русская борзая. Дилогия (СИ) - Каляева Яна

По‑настоящему страшно стало два раза. Первый – когда зажужжал сканер: видимо, искали импланты. Их у меня, впрочем, никогда не было – люблю свое тело таким, каким его создали мама с папой. Второй – когда я ощутила колебания эфира. Я не умею просматривать ауры без визуального контакта, но с очевидностью работал маг. Вскоре мне велели одеться и вернули в наш уже такой родной фургон. Надо полагать, та бабуля из Ученой стражи крепко знала свое дело – мага во мне так и не заподозрили.

Последним штрихом на шее у меня замкнули металлическое кольцо шириной примерно в три пальца. Оно не проворачивалось, но обхватывало горло не слишком плотно, оставляя возможность почти спокойно дышать. Уже в фургоне я осторожно прощупала его эфиром. Внутри было полно электроники, оно явно было связано еще с каким‑то устройством. Но главным оказалось другое: спереди, в той зоне кольца, что находилась на горле, было встроено лезвие с пружинным механизмом. Об этом Тургенев предупреждал: ошейники рабов управляются дистанционно. Настраивается зона, нахождение в которой разрешено. Если раб эту зону покидает, пружина срабатывает, и лезвие перерезает горло. Такая вот незатейливая, но достаточно надежная система.

Мне хотелось предупредить других девушек, что ошейники – не просто стильные аксессуары, а средства контроля. Но я не могла этого сказать, не спалившись, что я техномаг и вообще засланный казачок.

На другой день мы наконец куда‑то поехали. Сперва по скверной грунтовке, потом по асфальту и наконец по бездорожью. Путь занял около четырех часов. Когда машина остановилась, через вентиляцию донесся запах моря.

Нам велели выйти из фургона. Глаза не сразу привыкли к дневному свету, но когда я проморгалась, увидела такое, из‑за чего мне невольно захотелось расхохотаться в голос.

Перед нами раскинулся пляж – такой, какими они бывают на фотографиях, рекламирующих дорогие курорты. Там, конечно, никогда не показывают, сколько в полосе прибоя топчется народу, а демонстрируют именно эти виды: широкая полоса совершенно белого песка, лениво накатывающие лазурные волны, морская гладь, сливающаяся с бескрайней гладью неба.

Правда, пейзаж портила ржавая посудина. Она выглядела как судно, на которое никто в здравом уме не согласился бы сесть по доброй воле. На прилегающей к пляжу пустоши стояло еще одиннадцать разномастных фургонов и грузовиков с закрытыми кузовами. Некоторые уже стояли пустыми, из других, как из нашего, выводили женщин – партиями от трех до семи человек. Это явно был сборный пункт. Однако на ту перевалочную базу, координаты которой я должна была прислать, это место никак не тянуло. По сути – просто кусок дикого берега. Вероятно, до загадочной базы нас повезут по воде.

Охранники по‑прежнему закрывали лица. Нам жестами показали, что нужно пройти к пляжу и выстроиться там. Всего я насчитала шестьдесят три женщины. Все – люди, никаких эльфиек или снага. Все одеты в грубые платья местного производства. Возраст на глазок от восемнадцати до тридцати лет. Разные типажи, разные национальности, разные лица – и один и тот же взгляд: смесь страха перед будущим и облегчения от того, что оно наконец обретает хоть какую‑то определенность.

Здесь мы впервые за долгое время услышали голоса своих тюремщиков, потому что команда, которую предстояло отдать, была слишком сложной, чтобы объяснять ее жестами. На нескольких языках они велели тем, кто говорит на турецком, встать по левому флангу, тем, кто говорит на нуэво‑латино – по правому. Я осталась в центре, рядом с Этель – для авалонок и русских отдельных указаний не поступило.

По некоторой нервозности в позах и движениях охранников я поняла: они ждут начальство. Некоторые вещи неизменны: учительницы в районной школе перед приходом инспекции нервничают точно так же, как мелкие работорговцы перед явлением большого криминального босса.

От корабля отделилась лодка и быстро пошла к нам. Того, кого ждали, было видно издалека. Он стоял на носу. Когда лодка вошла в прибой, он вышел и неспешно направился к нам. Это был высокий худой человек – или даже эльф, из‑за одежды определить было затруднительно. Его костюм из какого‑то высокотехнологичного материала выглядел продуманным – он не стеснял движений, однако полностью скрывал фигуру. Он носил маску, полностью закрывающую голову. Не тканевую, как другие, а явно изготовленную специально, скорее всего по индивидуальному заказу. У маски было собственное лицо – величественное в своей бесстрастности.

Человек заговорил на авалонском ровным, механическим голосом, явно через какое‑то устройство, искажающее звук.

– Вы хотите свободы? – спросил он.

Это было так неожиданно, что никто не решился ответить.

– Вы можете освободиться прямо сейчас. Парни, дайте девушкам немного пространства.

Охранники послушно разошлись в стороны, опустили «татариновы». Теперь путь в пустошь был совершенно свободен.

– Бегите, – сказал человек в маске. Хотя механический голос был лишен интонаций, в нем сквозило что‑то такое, что никто, даже Этель – я почти физически ощущала переполняющий ее гнев – не воспользовался любезным предложением.

– Никто не хочет попытаться бежать? Жаль. Тогда бы вы все сразу получили наглядный урок.

Только сейчас я заметила в руках человека планшет и поняла, о каком уроке он говорил. Он искал повод, чтобы наглядно продемонстрировать всем работу лезвия, спрятанного в каждом ошейнике. В этом был расчет: лучше потерять одну женщину из шести десятков сейчас, зато заручиться покорностью всех остальных, лишив их мотивации устраивать неприятности в самый неподходящий момент.

– Так. На свободу вы не хотите? – продолжил металлический голос. – Быть может, вы умнее, чем другие на вашем месте… У вас ведь у каждой уже была свобода. Задайте себе вопрос: были ли вы с ней счастливы? Имела ли ваша жизнь ценность? Ведь если это было так – как вышло, что вы оказались здесь? Вы, быть может, до сих пор надеетесь, что кто‑нибудь вас спасет. Но вы видите, что этого не произошло и уже не произойдет. Вы никому не нужны. Так сделала ли свобода вашу жизнь полной?

Двое охранников, стоявшие с краев шеренги, принялись переводить слова человека на турецкий и нуэво‑латино. Было важно, чтобы его поняли все. Женщины слушали внимательно. Впервые после похищения кто‑то обратился к ним как к людям – до этого их просто перемещали и исследовали, как безгласые вещи.

Тут Этель выступила вперед и закричала:

– Не заговаривай мне зубы, мразь! Я гражданка Авалона! Свобода – это мое неотъемлемое право! Вы международные преступники! Не сомневайтесь, моя страна за похищение своей гражданки будет преследовать вас, в каких бы щелях вы ни прятались, как бы вы ни скрывали свои поганые лица!

– Ну давай, девочка, покричи еще, – сказал человек с железным голосом и включил планшет.

Я поняла, что он сейчас сделает. Ему надо кого‑то примерно покарать на глазах у остальных. Я не предупредила Этель о лезвии в ошейнике!

Разумно было бы предоставить дерзкую авалонку ее судьбе. Но… нахрен эту всю разумность!

В один прыжок я оказалась рядом с Этель и лягнула ее сзади под колено, вынуждая упасть на песок. Дважды приложила ногой в ботинке по ребрам – стараясь фиксировать удары, но синяки все равно останутся. И закричала на авалонском:

– Заткнись, тупая тварь! Слушайся! Твоя гребаная жизнь больше не твоя!

Этель попыталась встать – я пнула ее в плечо, вынуждая распластаться на песке. Пока она лежит, меньше шансов, что маска активирует ошейник– тогда ведь не все увидят, что на самом деле произошло.

Взгляд маски скользнул по Этель и остановился на мне. У меня сердце ушло в пятки. Что он видит? Что может понять? Не счел ли он мой демарш более дерзким, чем слова Этель? Она всего лишь говорила, а я проявила агрессию.

– Довольно, – сказал человек‑маска. – Вернулись в строй. Обе. Я вижу, некоторые из вас уже начали осознавать свою ситуацию. Чем раньше ее поймут все, тем лучше будет для вас. В ваши ошейники встроено лезвие, которое вонзится вам в горло, едва вы выйдете за пределы разрешенной зоны… или если хозяин так захочет.