Нектарий Сорокин. Стажёр (СИ) - Моденская Алёна

Ник медленно выдохнул. Его дедушка — знаменитый нижегородский генерал с безупречной репутацией. Его даже в столицу приглашали. Рассказать правду целиком значило одним махом полностью перечеркнуть дедушкину многолетнюю доблестную службу, а заодно поставить грязное и почти не смываемое пятно на всей семье, в особенности на Нике. Чья карьера сразу же пойдёт под откос. Да и местная аристократия ни в жизнь не признает, что почти в каждом доме есть запрещённые магические штучки.

— Значит, всё было бесполезно? — уныло спросил Ник.

— Почему же бесполезно, — поёрзал в кресле Лют. — Просто Огнев решил немного по-другому расставить акценты. Родство этой Элли и твоего деда не доказано. Её мамаше пообещали послабление за молчание. Зеркало с кадавром я как бы передал в Орден сразу, а не держал в этом доме. Самого кадавра уже растворили, так что он больше болтать не сможет. Ну а битву с Элли выиграл ты один.

— Как это — я один? — опешил Ник. — Дедушка же…

— Не было там никакого дедушки! — перебил его Лют. — Он в это время копался в вашей семейной забарахлившей карете, и ему случайно руку оторвало.

Ник потрясённо молчал. Вот почему его больше не вызывали в Орден — там кто-то вроде Юлии Лютой сейчас усердно красивым почерком стряпал выверенные и правильные рапорты, которые потом нужно будет просто подписать. Кстати о Юлии.

— Евгений, ты хотя бы рад, что всё выяснилось? — осторожно спросил Ник. Как будто кипящий чайник без прихватки с плиты снимал.

Лют только молча смотрел на Ника. Потом отвернулся к окну, за которым теперь разливались ароматные ультрамариновые июньские сумерки.

— Просто я не могу понять…

— Да что тут понимать! — воскликнул Лют. Потом вдохнул, выдохнул и уже спокойнее произнёс: — Прости. Как бы тебе объяснить. Понимаешь, тела-то я не видел, и пока её гибель была неясной, оставалась надежда. Нет, не так. Не то чтобы надежда, что она жива, а скорее какое-то смутное ощущение, что она всё ещё где-то рядом. Неизвестность мучительна, но она всё же оставляет двери открытыми. А теперь… — Лют только тяжко вздохнул. — Теперь я точно знаю, что её больше нет. Я остался совсем один.

Он словно внезапно постарел на несколько лет: шрамов прибавилось, седина стала заметнее, лицо осунулось. А ведь где-то в доме сейчас по нему вздыхает молодая и красивая девушка. И они наверняка могут стать счастливыми оба сразу, но вместо этого предпочитают страдать. Так и живут под одной крышей, вроде совсем рядом, но при этом бесконечно далеко друг от друга, каждый в своём маленьком мире невысказанных слов и ожиданий.

Вот что делать? Открыть Люту глаза на Милу? Или пусть сами разбираются? В этот раз Ник так ни к чему и не пришёл.

На следующий день пришлось заставить себя встать с постели пораньше, позавтракать и отправиться в Орден. Дело ещё не было закрыто, так что Нику как оставшемуся расследователю было разрешено провести дальнейшие опыты. Гримуар Чернокровского, правда, так и не выдали, ссылаясь на то, что Ник пока числился только стажёром. Однако того, что он почерпнул из листков, хранившихся у тётушки, и так было довольно.

Ник выпросил небольшое количество изумрудной ртути — того самого катализатора, которым и превращали органику в кристаллы. Реагент очень редкий, дорогой и жутко опасный, поэтому получить удалось всего-то примерно треть драхмы. Впрочем, этого оказалось вполне достаточно.

Ник по памяти провёл нужный опыт, не такой уж сложный. И всё отлично получилось: из дрожащей жидкой субстанции ртуть превратилась в тонкую длинную и гибкую нить, которую по виду стало трудно отличить от обычной серебристой нити для украшений. Хоть на катушку наматывай или вышивку делай. Причём в таком виде этот катализатор даже не являлся токсичным, пока его снова не растворить в Эфире и нужном составе.

Однако где-то что-то подобное Ник уже видел. Он занёс все результаты в отчёт и отправился в отдел стражей, где только по личному письменному распоряжению Люта ему выдали личные вещи Элли. И правда — вот они, улики. Ведь на самом виду были! В тот день, когда они с Лютом явились в дом Малышева, а Элли собирала свои вещи, эти улики просто лежали на всеобщем обозрении.

Вот, например, та самая баночка с леденцами, в которые была добавлена ядовитая рогатка. А вот и шаль. Ник припомнил, как сестра купца презрительно фыркала, глядя на красивую чёрную шаль с серебристой вышивкой. И никто не знал, что это были за нити. А ведь хороший способ провоза запрещённого элемента — превратить его в нить и связать красивую дамскую вещицу.

Ник вернулся к себе в лабораторию, распустил часть шали, отрезал кусочек серебристой нитки и провёл обратную реакцию, получив в итоге жидкий серебристый металл, который нужно держать в строго закупоренном виде.

Этой шалью в ночь гибели Малышева закрывали зеркало с кадавром, а потом Элли просто унесла её с собой. Только зачем она её вообще приносила? Разве что у неё при себе была ещё колба с Эфирным раствором, и добавив нить, можно было получить состав для превращения органики в кристалл.

Кого она превращать-то намеревалась? Впрочем, ответ тут всего один: Малышева. Чем он ей не угодил, теперь не выяснить, но Элли могла из его тела получить целый мешок дорогих кристаллов и прилично на этом нажиться.

Может, он ей просто надоел и тем самым рассердил? Да уж, бойся разгневанной женщины.

Однако из гримуара Чернокровского Ник помнил ещё кое-что об изумрудной ртути. Из неё при особом умении можно получить не только такую крепкую серебристую нить, но и совсем тонкие волокна. Вроде тех, из которых ткут дамские чулки.

Ник припомнил, как видел Юлию Лютую в одном чулке, в том видении, когда она уплывала от него в лодке. И ещё один чулок, найденный рядом с кристаллами, в которые превратилось её тело. Похоже, она где-то достала эти чулки, и Элли, в чьих руках были все нити контарбанды, об этом легко узнала. Она взорвала камин Прусаков, и тело Юлии под воздействием расплавленной Эфиром ртути превратилось в кристаллы. Но второй чулок как-то оказался в стороне, и поэтому не пострадал. Если предположить, что кристаллы тела Юлии падали прямо на него, то именно они защитили этот чулок от пламени, ведь в момент кристаллизации камни имеют выдающиеся свойства.

Да уж, не зря Элли прозвали Паучихой: она, не имея никакого классического магического образования, сумела превратить сложный элемент в нити, и вплести их в ажурную шаль, да ещё соткать тончайшие чулки. Вот это мастерство. Теперь Ник думал о своей почившей родственнице почти уважительно и даже чуть восхищённо. Её умения и способности — да в мирное бы русло.

Ник аккуратно записал все свои опыты и отправил почтой командиру стражей, потому как Люту теперь не расследованием надо заниматься, а здоровье поправлять. Однако с этим, кажется, могли возникнуть проблемы.

Ночевал Ник дома, чтобы матушка не так сильно за него волновалась, а вот утром к нему прилетела почтовая птичка от тётушки, настойчиво приглашающей племянничка на дневное чаепитие. Пришлось отправляться, несмотря на явное недовольство матушки, сетующей на то, что Ник стал больше времени проводить у этой странной родственницы, чем дома.

Когда Ник прибыл в усадьбу тётушки, все уже были в сборе — сидели на веранде вокруг большого самовара. И что-то странное сквозило в этой сцене, какая-то напряжённость, как перед грозой, словно все что-то утаивали, а сейчас терпение на исходе, и скоро начнётся яркое представление, как кульминация в пьесе.

Даже о погоде разговоров не было. Лют нарочито внимательно читал газету, Мила рассеянно листала сборник поэзии, тётушка занималась чаем. А Лап ползал по столу, словно что-то искал. Наконец он остановился напротив Люта, встав на здание лапки, и произнёс:

— Ты слопал моё миндальное печенье. Вон, крошки на брюках.

— Не драматизируй, — привычно отмахнулся Лют. — Полно сладостей, бери любые.

— Миндального больше нет, это было последнее. Может, я его прятал на случай апокалипсиса? — с вызовом проговорил Лап. — Живём в такое беспокойное время, что никогда не знаешь, что случится через час. Вдруг конец света?