Лекарь Империи 25 (СИ) - Лиманский Александр

— Спасибо, тётя Зина, — сказала Ника, поднимаясь и одёргивая свитер.

— Идите уже, — тётя Зина махнула на нас рукой, но глаза у неё улыбались. — И это. Илья Григорьевич. Вы там начальник или кто. Отпуск ей с тридцатой недели, и без разговоров.

— Есть отпуск с тридцатой недели, — сказал я.

До машины через больничный двор было двести метров, и на этих двухстах метрах Ника успела перебрать половину святцев.

— Может, Артём? — она загибала пальцы на ходу. — Нет. Один Артём у нас уже есть, за операционным столом запутаетесь, кто кому «подъём давления». Михаил? Миша Разумовский. Звучит. Или Александр?

— Александров в этой стране и без нас достаточно, — сказал я. — Начиная с самого верха.

— Тоже верно, — она посмеялась и посмотрела на меня сбоку, осторожно, и я по этому взгляду понял, что следующая фраза у неё заготовлена и она примеряется. — А если… в честь кого-то из старших? Так делают. Родовое имя, память.

Меня передернуло изнутри, коротко, и я удержал это, на лицо оно не вышло. Родовые имена. Память. У моего сына по отцовской линии память лежала во втором корпусе под простынёй, пока её не увезли, и оставила по себе подвал, лампу и таблицы совместимости. Дед по отцу. Нет уж.

— Никаких родовых имён, — сказал я мягко, но так, что мягкость никого не обманула. — Ни по одной линии. Пусть у парня будет своя история, чистая, с первой страницы. Без нашего багажа.

У парня будет фамилия Разумовский, и это правильная фамилия. Всё остальное из наследства я предпочел бы оставить в архиве, на дальней полке, под грифом, рядом с одним черновиком. Имя — первое, что человек получает чистым. Пусть хоть оно будет без истории.

Ника посмотрела на меня ещё секунду и кивнула. Она знала мой багаж не весь, но главные вещи в нём она знала, и давить не стала. За это я её и люблю, вторая причина за день.

— Тогда думаем дальше, — сказала она. — Спокойно. Время есть.

— Зачем думать? — Фырк на плече встрепенулся, учуяв вакансию советника. — Всё же очевидно. Назовите Добрыней! Мужественно, надёжно, духи одобрят. Или вот, Иннокентий! Звучит-то как: «Иннокентий Ильич, не извольте плакать, кушать подано». Сразу уважение, сразу вес!

— Фырк.

— Что «Фырк»? Я, между прочим, единственный в этой семье, кто его уже три месяца знает лично. У меня преимущественное право голоса.

— У тебя преимущественное право на утку, — сказала Ника. — Не путай полномочия.

— Ладно, — Фырк сменил тактику. — Не Иннокентий. Тогда компромисс, пусть будет два имени, как у знатных. Одно ваше, любое, не жалко. Второе моё, совещательное. Я предлагаю Орех.

— Совещательное имя Орех, — повторила Ника. — Разумовский, ты это слышишь?

— Слышу. Фырк, у людей не бывает совещательных имён.

— У людей много чего не бывает, а потом смотришь, завели, — сказал бурундук философски.

Дальше он хотел развить мысль, вспомнил про вечер, про духовку и про то, что уток обещано две, и стратегически промолчал.

С именем мы решили не торопиться. До весны было время.

Обои с жирафами легли ровно.

Клеил я их в два вечера, по всем правилам, с отвесом и прикаткой, и жирафы теперь шли по стене детской ровными рядами, жёлтые, длинношеие, числом сорок два на четырёх стенах, я посчитал, пока сохли. Сегодня оставался бортик.

Я сидел на полу у кроватки с отвёрткой и подтягивал винты, все восемь, по кругу, эта работа была лучшей за день. Руки хирурга любят простые задачи, винт, шайба, четверть оборота, проверил люфт, дальше.

Никто не кровит, ничего не падает по давлению. Бортик перестал качаться на шестом винте, оставшиеся два я дотянул из уважения к профессии.

Ника сидела в кресле у окна и перекладывала крошечные вещи, распашонки, носки размером с мой большой палец, часть вещей она сворачивала по какой-то своей системе, а часть просто держала в руках дольше нужного.

— Этого будем звать Пятнистый, — Ника показала на жирафа над кроваткой, у которого при поклейке чуть сдвинулся рисунок и пятна легли гуще соседских. — Он бракованный, значит, наш любимый.

— У тебя все бракованные любимые.

— Работа такая, — сказала она. — За здоровыми ты присматриваешь.

На карнизе, над шторой, вниз головой спала Айла. Она появлялась в доме бесшумно, ближе к ночи, занимала свой карниз и висела до рассвета, я знал, что этот сон у неё особый, тело отдыхало, а слух работал.

Я закрутил последний винт, сел на пол спиной к кроватке и посмотрел на это все. Жирафы. Носки. Спящий на карнизе дух. За окном, если поднять астральное зрение, над домом чуть отдавал золотом купол, без единой прорехи, и под этим куполом моя жена сворачивала распашонки, а внутри у неё толкается мой сын.

— Знаешь, что странно? — сказала Ника, не отрываясь от своих распашонок. — Я перестала проверять замки. Всю жизнь проверяла, со скорой ещё привычка, по два раза за вечер. А тут месяц живём, и ни разу не встала ночью проверить. Дом какой-то… правильный.

Про купол она знала, но купол был для неё словом, а замки, привычкой, и то, что слово победило привычку, говорило о камне больше всех инструкций.

Я поймал себя на мысли, которую следовало записать, потому что таких мыслей у меня не было ни разу, мне не нужно было ждать удара в спину. Вообще. Ниоткуда. Я сидел на полу собственной детской, спиной к двери.

«Дом лечит того, кто лечит». Старик в Пекине знал, что писал.

— Всё, — сказала Ника, укладывая последний носок. — Спать. Твой сын и я требуем горизонтали.

Свет мы погасили в одиннадцать. Дома было тихо, я сразу уснул, как засыпал теперь каждую ночь, это тоже было новостью, к которой я ещё не привык.

К утренней планёрке новость знал весь Центр.

Медицинское радио работает быстрее любого телеграфа, это закон природы, когда я вошёл в ординаторскую, по лицам всё было ясно ещё до первого слова. Первым не выдержал Артём.

— Поздравляю, — он от души хлопнул меня по плечу. — И готовься, лекарь. Спать будешь стоя. Я тебя научу спать с открытыми глазами у операционного стола, навык у меня отработан до совершенства, могу читать лекции.

— Запишусь первым.

— Поздравляю, Илья, — Семён подошёл следующим и покраснел. — правда. Очень рад.

— Спасибо, Семён.

— По статистике, — сказала Зиновьева от своего угла, не поднимая головы от журнала, но с той интонацией, по которой было понятно, что она улыбается, — мальчики, зачатые летом, имеют вес при рождении в среднем на восемьдесят граммов выше. Готовьте руки, Илья Григорьевич. И спину.

— Учту в плане тренировок.

Дверь распахнулась, и в ординаторскую внесло барона фон Штальберга с коробкой, обтянутой бархатом.

— Илья Григорьевич! Узнал час назад, всё бросил! — барон сиял и протягивал коробку обеими руками. — От нас с Каменским, наследнику. Прошу.

В коробке, на атласе, лежала погремушка. Серебряная, кованая, с вензелями по рукояти и, насколько я понял, с фамильным гербом Штальбергов на торце. Весила она как хороший хирургический ретрактор.

— Барон, — сказал я, — он ещё не родился, а вы его уже в совет директоров записываете.

— И запишем! — барон ни на миг не смутился. — Лет через тридцать. А пока пусть привыкает к серебру, это дисциплинирует.

— Поздравляю, командир, — Тарасов сунул руку жёстко, по-своему. — Пацан это хорошо. Пацана можно в травматологию.

— Он сам выберет.

— Выберет травматологию, — сказал Тарасов с уверенностью, у которого не забалуешь, и отошёл.

Коровин поздравлять не стал, он действовал, к концу планёрки на моём столе стоял стакан чая с блюдцем, а на блюдце лежали два пряника, и происхождение их обсуждению не подлежало.

Последней подошла Лена. Она дождалась, пока схлынут остальные, и не стала жать руку, просто встала напротив, посмотрела на меня со спокойной теплотой, которой я ей желал с той самой ночи и которая, судя по всему, у неё наконец была.

— Береги её, командир, — сказала она. — Ты умеешь, я видела.