Узел (СИ) - Дмитриев Олег

Если бы у горечи и боли были глаза — они были бы именно такими, водянисто-серыми, как ледяное крошево на чёрной, непроглядно чёрной реке. Реке Времени. На дне которой ох как много того, о чём нельзя знать и не хочется помнить. Если голограммы двух моих памятей хранили столько, то о тайнах бабы Яги страшно было даже пробовать догадаться. А сама она сейчас была похожа именно на Ягу: нос будто острее стал, волосы выбились из-под серого платка, пальцы плясали на кружке с горнистом. Который продолжал дудеть в свою трубу на год революции.

— А к твоим вопросам если, Мишаня… — вздрогнув, она будто вернулась откуда-то из глубины собственной памяти. Собственных памятей, множества, где одна была хуже другой. — По порядку отвечу. Не успела я, Миша, понять вовремя то, о чём вчера речь шла. То, что Таня поняла быстрее меня. Что не фанатичная вера, не драконья жадность, не тяга к власти и уж точно не жажда мести должны вести людей в прошлом, настоящем и будущем. Задумала я исправить одну-единственную ошибку свою. А ты мне для того, чтобы попросить тебя о помощи. А как уж выйдет — одному Богу известно.

Товарищ генерал-лейтенант поставила на стол чашку, которая предательски звякнула. И перекрестилась, подняв глаза к иконам в красном углу. Я их только сейчас почему-то заметил. И вздрогнул. Потому что узнал. Такие же нашлись под белым столичным гостем, в тайнике Авдотьи Романовны. Или те же самые?

Тишину, которую лично я, Миха Петля, нарушить почему-то отчаянно боялся, а женщины, старая и молодая, просто хранили, глядя с одинаковыми светлыми лицами на лики икон, прервал кот. В свойственной ему манере, он вышел с независимым видом из-под стола и направился в сторону коридора, явно по делам исключительной важности. По пути обернувшись, полоснув по мне взглядом огненно-оранжевых глаз и сообщив:

— Мля-а-а-а!

И я, что характерно, снова был с ним безоговорочно согласен.

— Тьфу, ё-моё, опять ты, чёрная морда! А ну пшёл прочь, паук-птицеед! — словно опомнившись, прикрикнула на него бабка.

Кот отвернул голову, задрал хвост, будто демонстрируя, где именно он видал всех и каждого с их советами и командами, и величаво отбыл во мрак коридора. С одной стороны непоправимо нарушив затянувшуюся торжественную паузу. А с другой — дав понять, что жизнь продолжается. Идёт. Вот как он сам, например.

— Вот как-то так, Мишаня. С ответом не тороплю, породу вашу петелинскую помню. Но не затягивай, прошу. Баушка старенькая, может, не ровен час, и дуба врезать. И тогда на могилке тебя один Кощей, тварь такая, будет встречать, — сообщила Авдотья-Евдокия Круглова-Гневышева.

— Прости, баб Дунь, за нескромный вопрос… А ты в каком году родилась? — удивил я вопросом даже себя самого. Но на этот раз лежал сверху именно этот.

— В девяносто восьмом, Миш. В одна тысяча восемьсот девяносто восьмом, — размеренно ответила она, не обидевшись на очередное хамство нахала-правнука.

— Мама говорила, ты в революцию маленькая была, — теперь о стол звякнула моя чашка-бокал, да звонко так.

— Мама говорила то, что ей её мама говорила. А той уже я. А я, милый мой, правду-то не всегда могла себе позволить рассказать. Даже почти никогда, скорее. Это только в последние годы получше стало. Домишко вот Родина подарила, сторожат баушку волки лютые в лесу дремучем. Глядеть глядят, а слушать — не слушают. Ну, то есть когда приглашают — тогда слушают, а постоянное наблюдение только визуальное. И то с вежливого вполне расстояния. Так, чтоб если сесть с умом, и по губам не прочитать ничего, — пояснила она.

— А приборы, которые со стекла по вибрации считывают? — блеснул я знаниями из книг и фильмов.

— А против тех приборов есть стеклопакеты в несколько камер с напылением с внешней стороны, да с инертными газами внутри. Покрытия стен, которые вибрацию гасят. Рамы специальной конструкции. Про которые в книжках про шпионов не напишут, — хмыкнула она в ответ. Зря я взялся блистать в генерал-лейтенанта, конечно. Опрометчивый поступок, не наш, не петелинский.

— Но если Родина знает, хоть и не всё слышит, и при этом хранит твой покой так, что буквально в морг не войдёшь, чтоб не спросили: «А Вы по какому вопросу, товарищ? Как Ваша фамилия?», то уверена ли ты, бабушка, в том, что хоть один шанс есть на то, чтоб исправить твою ту ошибку, одну из многих? — голос мой звучал ровно и спокойно. В отличие от того, как начинало молотить внутри сердце.

— Хорошие ты вопросы загадываешь, добрый молодец, радуешь бабушку на старости лет, — не обиделась и не насторожилась, кажется, она. Хотя с её опытом всем лучшим актрисам мира, пожалуй, и рядом нечего было ловить. — Но эта попроще загадка будет. В этой реальности, Миша, как и во многих из бесконечного множества, и в нескольких, где мне довелось побывать самой, Менжинскому удалось уберечь тайну. И тех, кто хранил её, тоже. До двадцать первого века не все, конечно, дожили, трое нас осталось, хотя, почти двое — Володька-то плохой совсем. Я знаю место хранения капсулы переноса. Фрося травы и их соотношения помнит. Володя мог рассчитать вероятности событий, лучше всех, кто был в отделе. Схему отверстий резонатора он выдумал. Но заговаривается уже давно…

Она благодарно кивнула Тане, что подлила ей в чашку с пионером горячей, парИвшей в солнечных лучах, жидкости. Судя по запаху, это был не просто зелёный чай.

— И живём мы все здесь уже давно. В город выбираемся для консультаций или лекции почитать. Надо же как-то оправдывать существование и те средствА, что на нас, плесень старую, тратит ведомство. А вот дети-внуки в этой реальности были только у меня. И есть. И мне тоже это очень важно, дорого и сердцу мило. Но была пара веток, где было лучше. Детям, Миша, лучше, а не мне. И знаю о том, что один из потомков прошёл моим путём, только я. И готова отказаться, милый мой, и от знания этого, и от памяти давней, что жжёт и давит, зараза.

Исповедь секретной старухи завораживала, тревожила. Да откровенно пугала, что греха таить. Но перебивать её тут по-прежнему было некому. И кот возвращаться не спешил.

— Мы, Мишаня, пока в карты да домино резались по-стариковски, пока Володька «козла» с «переводным» путать не начал, много чего передумали и переговорили. И нашли место в прошлом, откуда вернее всего выйдет по новому руслу истории во́ды пустить. С наименьшими рисками для грядущего и настоящего. И ждали, почитай, тебя одного. Долго, внучок. Очень долго.

Я молчал. Мне нечего было сказать ей. И вопросов оставалось, кажется, больше, чем было до этого разговора. Как бы не вдвое.

— Но это не тот риск, что был у меня в самом начале службы, где два шанса сойти с ума против одного, остаться собой. И не тот, что был на последних переходах, когда можно в любой раз попасть в ту самую радиоактивную мёртвую Москву. Она мне иногда снится. До сих пор.

И у меня вдруг появился перед глазами тот самый выцветший зайчик на байковой наволочке. Серый, с морковкой. Сладкой, в чём я был твёрдо уверен в детстве. Когда мне было гораздо лучше, и я мог себе позволить подобную безграничную уверенность в любой мелочи, не говоря уж о вещах глобальных, вроде того, что папа самый сильный, мама самая добрая, Советский союз — за мир во всём мира и всегда всех победит.

— Судя по твоим словам, у тебя ещё девятнадцать попыток, Миша. Это очень много. Тут и одна-то — роскошь невероятная. Володька, пока меня ещё узнавал, клялся, что даёт гарантию на девяносто три процента. Я ни в один свой переход не выходила с показателем больше восьмидесяти пяти.

— А в тот ад ты попала с какого показателя? — впервые позволил себе перебить настолько старшего человека Петля. В надежде на то, что быстрый вопрос может не дать сориентироваться. Генералу-лейтенанту, ага. Что-то лишку ошибок в беседе за четверть часа, Михаил Петрович, вы не находите ли?

— В тот, Мишаня, с семидесяти двух процентов, — неожиданно мягко ответила она. — Не лови меня на брехне. Во-первых, если я захочу — всё равно нипочём не поймаешь. А во-вторых, я не хочу. Верь, не верь, но я буду играть с тобой в открытую. И либо говорить правду, как и каждое слово до сих пор, либо не говорить вообще.