Неисправная Анна. Книга 2 (СИ) - Алатова Тата

— И ведь главное, священник всю биографию мою вынюхал, — ежится она.

— В этом городе вы бы всяко не умерли с голода, — произносит он отрешенно. — Коли бы не я вас перехватил, быстро появились бы иные желающие. Вы бы нынче щелкали сейфы и в шелках разгуливали. Ярко, но недолго.

— Отчего же недолго?

— Оттого, что рано или поздно я бы вас нашел и снова посадил.

От этих слов по спине снова стелется холод, и Анна особенно остро ощущает свою уязвимость. Ей кажется, что ниточка, на которую подвешена ее жизнь, слишком тоненькая.

— Как мудро с вашей стороны избавить свой отдел от лишней беготни, — с вымученной саркастичностью усмехается она.

Он ничего не отвечает, смотрит в окно. Замкнулся, задумался, и Анна вдруг ловит себя на мысли, что ее пугает подобная отстраненность. Слишком быстро она забыла, кто на каком месте находится. И какая-то неистребимая потребность лезть на рожон, неблагоразумно, упрямо, тянет ее за язык.

— А еще мудрее было бы, — резко произносит она, — и вовсе не возвращать меня в Петербург.

— Возможно, — по-прежнему не глядя на нее, роняет Архаров. — Да только Владимир Петрович очень настаивал.

Имя отца бьет сразу под дых и лишает ее возможности беседовать дальше. Разом онемевшая, оглохшая и ослепшая, Анна застывает каменным изваянием и больше за всю дорогу не произносит ни слова.

Они подъезжают к респектабельному особняку, однако не к парадному подъезду, а к черному входу. Строгий лакей провожает их в столовую, и Анна не смотрит по сторонам, отмечает только, что Данилевский не тяготеет к показной роскоши.

Сам хозяин особняка — поджарый, некрасиво стареющий, с залысинами и резкими чертами лицами — встречает их в столовой. Военная выправка и скупые движения выдают в нем человека, многие годы проведшего на службе.

— Александр Дмитриевич, — сухо произносит он, — вы уж не обессудьте из-за такой таинственности. Бравировать дружбой со столичным сыском мне вовсе не с руки.

— Ну разумеется, — спокойно пожимает плечами Архаров.

— Анна Владимировна, — граф указывает ей на место за столом, однако не пытается отодвинуть стул. — Рад познакомиться. Признаться, только любопытство на ваш счет и сподвигло меня согласиться на эту встречу. Ловко вы Лукинского за пару часов раскрыли, а ведь мои сотрудники неделями не могли сообразить, что к чему. Впрочем, я не удивлен. Хорошо зная вашего батюшку, нетрудно вообразить, какое блестящее образование вы получили.

— Добрый вечер, Яков Иванович, — сдержанно говорит она, изо всех сил стараясь настроиться на светский лад. — Электричество нынче новинка, экзотика, вот ваши сотрудники и не догадались, в чем дело.

— Электричество, — раздраженно цедит Данилевский. — Мы только-только к механическим чудесам привыкли, а тут нате вам, получайте. Уж больно суетлив нынешний век.

— Однако вы тоже не газовыми рожками пользуетесь, — меланхолично замечает она, указывая на лампы под потолком.

— Верно замечено, — улыбается он. — Впрочем, вы присаживайтесь. Сейчас подадут ужин. Заодно и расскажете, что вам понадобилось. Вот за что я не люблю вас, Александр Дмитриевич, так это за корысть. Ни одной услуги не окажете, не стребовав что-то взамен.

— Служба такая, — разводит руками Архаров.

Два лакея ловко расставляют по столу тарелки с заливной рыбой, румяными пирожками и расстегайчиками.

— Иван Яковлевич, вы ведь и сами догадываетесь, что именно нас интересует, — замечает Архаров.

— Богадельня Филимоновой, — отвечает Данилевский. — А то как же, читал, читал. Каторжника там беглого пригрели?

— Так и есть.

— Сама Филимонова дамочка вздорная, легкомысленная. Ее дела приютские мало интересуют. Всю работу выстроил ее покойный отец, мощный был человек, пронырливый.

— Кто же теперь управляет наследством?

— Некая Евдокия Петровна, женщина старой закалки. Она еще при господине Филимонове начинала, а теперь держит в руках его дело крепко, надежно.

Анна вспоминает слова девочки: «Она в приюте самая главная, Стешка ее боится… А бабушка говорит — раба божья…»

— Что же это за дело? — небрежно интересуется Архаров, отдавая должное закускам.

Лакеи приносят консоме из дичи, и Анне на какое-то время хочется забыть обо всем — о прошлом, отце, богадельне, но на душе гадко, тревожно. И крепкий прозрачный бульон лишен хоть какого-то аромата.

— Хорошее дело, — не терпящим возражения голосом заявляет Данилевский. — Вы, Александр Дмитриевич, каторжника этого отправьте снова на рудники да и забудьте о приюте.

— Яков Иванович, вы же понимаете, что я всë равно докопаюсь до сути, — мягко произносит Архаров.

Данилевский с удовольствием ест и не торопится что-то рассказывать.

— Вкусно? — после затянувшегося молчания спрашивает он.

— Вкусно, — подтверждает Архаров.

— Повар, которого я всем представляю французом, — из сиротского приюта.

— Вот как?

— Евдокия Петровна поставляет мастеров всех мастей. Скажем, для казино я у нее заказываю хорошеньких барышень, безупречно мухлюющих в карты. Горничные, модистки, охрана, лакеи — в приюте вам подберут вышколенную прислугу. По слухам, редких специалистов вырастят именно для вас.

— Таких, как убийцы? — небрежно интересуется Архаров.

— Нет-нет, Александр Дмитриевич, тут вам меня не подловить. Я в подобные игры не играю.

— Ну, предположим, я некое сиятельное лицо, — вслух размышляет Архаров. — и желаю нанять красотку для развлечения…

— Александр Дмитриевич, ну не при барышне же, — пеняет ему Данилевский сконфуженно.

— Эта барышня — сотрудник полиции, а краснеть у нас быстро отучаются… Как я поступлю? Отправлю доверенного человечка в приют? А если мне не хочется доверять свои низменные желания прислуге? Как я свяжусь с этой Евдокией?

— Отец Кирилл в Рождественском соборе на Английской набережной, — неохотно сообщает Данилевский. — Респектабельно, безопасно, надежно. Вы просто исповедуетесь ему… в своих пороках. И однажды с вами свяжется тот, кто эти пороки исполнит.

Архаров покидает Данилевского в превосходном настроении.

— Я только одного не поняла, я-то тут зачем, — мрачно ворчит Анна в экипаже.

— Правда не догадываетесь? — удивляется Архаров.

— Правда не догадываюсь.

Он бросает на нее косой взгляд:

— Ваша семья, Анна Владимировна, как пороховая бочка. Стоит чиркнуть спичкой — и вот уже всех вокруг разметало. Обещаете без глупостей?

Она не торопится давать ему хоть какие-то гарантии. Мучительно думает. В затылке ломит.

— Граф захотел меня видеть из-за старой дружбы с отцом?

— Полагаю, прямо сейчас он отписывает Владимиру Петровичу свои впечатления об этом ужине.

Анна стискивает виски руками. Дыра в груди становится размером с Сибирь.

— Как много отец знает обо мне? — спрашивает она глухо.

— Примерно всё.

Конечно. Великий Аристов, который всегда вникал в каждую мелочь на своих заводах.

Она не может о нем ни думать, ни говорить. Как бы то ни было, отец всегда оставался самым важным, самым необходимым человеком в ее жизни.

Но, кажется, чем дольше она уклоняется, тем хуже становится.

— Неважно, — выдыхает она обессиленно. Этот вечер выбил хрупкую опору из-под ног, которая едва-едва упрочилась после письма матери. — Что будет теперь с расследованием?

— Теперь, — Архаров ухмыляется, — кто-то из наших сотрудников отправится прямиком к отцу Кириллу в Рождественский собор на Английской набережной и попросит о моем убийстве. А мы посмотрим, что будет дальше.

— Как⁈ — все мысли моментально разлетаются, словно толстые городские голуби из-под ног. — Вы с ума сошли?

— Отчего же? Обычная сыщицкая работа.

— Да кто же в здравом уме на себя охоту объявит!

— А на кого мне объявить? На мальчишку Медникова или на старика Прохорова?

— А красотку для развлечения вы не можете себе заказать? — огрызается Анна, раздраженная этакой беспечностью.