Сахарная империя. Закон против леди - Арниева Юлия

Я кивала, улыбалась, вставляла «как мило» и «как любезно» в нужных местах. Лидия не замечала, или не хотела замечать, что мои глаза уже скользнули к газете, что пальцы едва заметно подрагивали от желания развернуть её.

– А потом Колин показывал мистеру Харперу свою новую гончую, ту, что привезли из Йоркшира. Такая красавица! Рыжая, с белыми пятнами, длинные уши… Колин говорит, она будет лучшей в своре. Он так увлечённо рассказывал о породе, о родословной. Я, признаться, половины не поняла, но слушать его было одно удовольствие!

Она рассмеялась, прикрыв рот ладонью, кокетливый, отрепетированный жест. Я смеялась вместе с ней.

– Ну, не буду тебя утомлять. Отдыхай, читай свою газету. Там, кажется, пишут про какой-то бал у герцогини Девонширской, говорят, леди Каролина Лэм явилась в платье, которое было почти прозрачным! Представляешь? Какой скандал!

Она вспорхнула с кровати, поправила локон перед зеркалом, одарила меня ещё одной ослепительной улыбкой и выплыла из комнаты, оставив за собой шлейф аромата и лёгкое эхо смеха.

Я выждала, пока её шаги затихнут в коридоре. Потом развернула газету.

«Светская хроника: Бал у герцогини Девонширской собрал весь цвет лондонского общества. Среди гостей были замечены…»

Пробежала глазами: имена, титулы, описания нарядов. Неинтересно. Дальше.

«Парламентские известия: Палата лордов рассмотрела прошение лорда Стэнхоупа о внесении поправок в закон о бедных. Дебаты были жаркими, лорд Гренвилл выступил против, указывая на чрезмерные расходы для казны…»

Это ближе. Я читала внимательно, вдумываясь в каждое слово. Как работает Палата лордов. Как вносятся билли. Как проходят голосования.

«Судебная хроника: В Суде королевской скамьи завершилось слушание дела о клевете. Истец, мистер Джеймс Уитворт, требовал возмещения ущерба в размере пятисот фунтов от издателя памфлета, порочащего его репутацию. Присяжные вынесли вердикт в пользу истца, однако сумма компенсации была снижена до двухсот фунтов…»

Суды. Законы. Прецеденты. Я впитывала информацию, как губка впитывает воду. Каждая статья – ещё один кусочек головоломки, смысл которой я пока не понимала. Но чутьё подсказывало: понимание придёт. Нужно только продолжать собирать…

Ближе к полудню дверь открылась без стука.

Я подняла глаза от газеты и замерла. Тело отреагировало раньше, чем разум успел осознать: мышцы окаменели, дыхание сбилось, сердце дёрнулось и заколотилось быстрее.

Колин.

За три недели он ни разу не переступил порог моей комнаты. Записки – да, холодные и формальные, через Мэри. Но сам не приходил. И если пришёл сейчас – это не сулило ничего хорошего.

Он стоял на пороге, и свет из окна падал ему на лицо, высвечивая каждую черту. Потом шагнул в комнату, и я уловила запах: сандал, табак, дорогой одеколон. И под ним, едва уловимо другой аромат. Роза. Жасмин. «Роза Прованса».

Он пахнул Лидией.

– Катрин. – Его голос был мягким, почти нежным. Голос заботливого мужа. – Как ты себя чувствуешь?

– Лучше, благодарю.

Я смотрела, как он приближается. Шаг, ещё шаг. Половицы не скрипели под его ногами, он двигался легко, бесшумно, как хищник. Остановился у края кровати, глядя на меня сверху вниз.

– Доктор Моррис говорит, что ты идёшь на поправку. Кость срастается хорошо.

– Да. Он очень доволен.

– Рад это слышать.

Пауза. Он смотрел на меня, и я не отводила взгляд. Маска на месте. Спокойствие. Покорность. Благодарность.

– Я принёс тебе кое-что.

Он достал из кармана сюртука небольшой флакон. Тёмное стекло, плотно притёртая пробка. Поставил на прикроватный столик, рядом с подсвечником, стаканом воды и молитвословом.

– Лауданум. Доктор Моррис упоминал, что ты плохо спишь. Боль мешает, бессонница… Это поможет.

Я смотрела на флакон. Маленький, безобидный с виду. Тёмное стекло не пропускало свет, нельзя было увидеть, сколько жидкости внутри. Какого она цвета. Какой консистенции.

– Как мило с твоей стороны, – сказала я, и слова царапали горло, как битое стекло.

– Десять капель на ночь. В стакан воды. – Колин чуть наклонил голову, и на его губах появилась тень улыбки. Тёплой, заботливой. Такой, от которой у меня мороз пробежал по спине. – Не больше. Лауданум – сильное средство. Мы же не хотим, чтобы ты приняла слишком много… по ошибке.

Последние слова он произнёс чуть медленнее. Чуть мягче. Глядя мне прямо в глаза.

– Конечно, – я заставила себя улыбнуться в ответ. – Я буду осторожна.

– Вот и умница.

Он постоял ещё мгновение, глядя на меня тем странным, оценивающим взглядом. Я чувствовала его присутствие, как чувствуют грозу: тяжёлое, давящее, заряженное чем-то тёмным и опасным.

Потом он кивнул, развернулся и направился к двери. Скрип петель. Щелчок замка. И я осталась одна.

Несколько минут я просто сидела, не двигаясь. Смотрела на дверь. На флакон на столике. На свои руки, которые, я только сейчас заметила, вцепились в одеяло так, что побелели костяшки.

Медленно, по одному, я разжала пальцы. Сделала глубокий вдох. Ещё один.

Потом взяла флакон. Стекло было прохладным, гладким. Тяжелее, чем казалось на вид. Я повертела его в руках, поднесла к свету из окна. Тёмное стекло не позволяло разглядеть содержимое, только смутный отблеск жидкости внутри.

Лауданум. Обезболивающее, снотворное, успокоительное. Лекарство, которое в этом времени давали от всего: от головной боли до чахотки, от бессонницы до истерики. Лекарство, которое убивало медленно, если принимать его долго, и быстро, если принять слишком много.

«Мы же не хотим, чтобы ты приняла слишком много… по ошибке».

Я открыла ящик прикроватного столика и положила флакон внутрь. В самый дальний угол, под носовые платки и нюхательные соли. Подальше от глаз. Подальше от соблазна.

Я не собиралась принимать эти капли. Ни сегодня. Ни завтра. Ни когда-либо. Буду плохо спать – переживу. По крайней мере, проснусь…

Руки всё ещё мелко дрожали. Я сцепила пальцы, пережидая, пока дрожь утихнет. Нужно было чем-то занять мысли. Чем угодно. Иначе я сойду с ума.

Газета уже прочитана. Вышивание – Мэри приносила пяльцы и нитки, но от одного взгляда на них меня мутило. Бессмысленное тыканье иглой в ткань, создание узоров, которые никому не нужны, – занятие для женщин, у которых нет ничего важнее в жизни. У меня было. У меня была собственная жизнь, которую нужно было спасти.

Взгляд упал на край столика. Молитвослов.

Небольшая книга в потёртом кожаном переплёте, с золотым тиснением на обложке. Углы стёрты от времени, корешок чуть надтреснут. Книга, которая лежала здесь с первого дня, которую я видела каждое утро и каждый вечер, но ни разу не открывала.

Воспоминание всплыло само: подарок от маменьки на шестнадцатилетие. «Молитва – утешение в скорби, дитя моё. Когда тебе будет тяжело, открой эту книгу, и Господь даст тебе силы». Катрин не была особенно набожной: ходила в церковь по воскресеньям, потому что так полагалось, читала молитвы перед сном, потому что так учили с детства. Но истинной веры, того горячего, всепоглощающего чувства, которое заставляет людей искать утешения в Боге, – этого в ней не было. Молитвослов лежал на столике больше для приличия, чем для пользы.

Но сейчас мне нужно было хоть чем-то занять руки. Хоть чем-то отвлечь мысли от флакона в ящике, от улыбки Колина, от слов, которые звучали как угроза.

Я взяла книгу, открыла наугад. Пожелтевшие страницы, мелкий шрифт, знакомые слова молитв. «Отче наш, сущий на небесах…» Я листала медленно, не вчитываясь: утренние молитвы, вечерние молитвы, молитвы за больных, молитвы за умирающих…

Стоп.

Я вернулась на несколько страниц назад. Что-то мелькнуло – не молитва, что-то другое.

«Таблица родства и свойства, в коей указаны все степени, в которых брак запрещён Англиканской церковью».

Две колонки, аккуратно разлинованные. Слева – «Мужчина не может жениться на своей…», справа – «Женщина не может выйти замуж за своего…». Я начала читать левую колонку.