Сахарная империя. Закон против леди - Арниева Юлия

– Передай миссис Патчетт мою благодарность, – сказала я, беря ложку.

Суп был горячим, наваристым, с привкусом тимьяна и лаврового листа. Я ела медленно, ложка за ложкой, и впервые за две недели еда не вызывала отвращения. Может, тело, наконец, привыкало. Или я просто слишком устала сопротивляться. Или, и эта мысль была странно утешительной, у меня появилась цель, и это меняло всё.

Мэри возилась у камина, подбрасывая поленья. День выдался пасмурный, и в комнате было зябко. Огонь затрещал, разгораясь, и по стенам заплясали тёплые отблески.

– Мэри, – позвала я, стараясь, чтобы голос звучал небрежно, – где сейчас милорд и моя сестра?

Она выпрямилась, отряхивая руки от золы. На её простоватом круглом лице мелькнуло что-то, наверное, настороженность, но тут же исчезло.

– Уехали на прогулку верхом, госпожа. Ещё после полудня. Мисс Лидия хотела посмотреть на жеребят у мистера Картрайта – это в пяти милях отсюда, за холмами. Думаю, вернутся не раньше вечера.

Пять миль туда, пять обратно, плюс время на визит, на чай, на светскую беседу. Три часа минимум. Скорее четыре.

– Мэри, – я отложила ложку и посмотрела на неё прямо, – ты ведь убираешься в Синей комнате? Там, где живёт моя сестра?

Она замерла. Я видела, как напряглись её плечи, как она отвела быстро взгляд, почти незаметно.

– Да, миледи. Каждое утро.

– Мне нужна твоя помощь.

Мэри стояла у камина, теребя край передника, привычный жест, который я уже хорошо знала. Она ждала, не решаясь ни согласиться, ни отказать.

– У моей сестры есть шкатулка, – продолжила я, тщательно подбирая слова. – Небольшая, из красного дерева, с перламутровой инкрустацией на крышке. Цветок, кажется, роза или лилия, точно не помню. Она стоит на туалетном столике или в верхнем ящике в шкафу.

Я говорила уверенно, словно знала наверняка, хотя на самом деле лишь догадывалась. Память Катрин помнила эту шкатулку. Смутно, обрывочно, как помнят вещи из детства. Лидия хвасталась ею много лет назад: «Смотри, что папенька подарил мне на день рождения! Правда, красивая?» Перламутр блестел в свете свечей, крышка открывалась с мелодичным щелчком, и внутри лежали «сокровища»: ленточки, записочки, засушенные цветы.

Лидия была романтична. Из тех женщин, что хранят каждую мелочь, связанную с любовью, настоящей или воображаемой.

– Да, миледи, – Мэри кивнула, всё ещё не поднимая глаз. – Я видела такую шкатулку. На столике, возле зеркала.

– Принеси её мне.

Молчание стало тяжелее. Я видела, как Мэри переступила с ноги на ногу, как пальцы сжались на ткани передника.

– Миледи, я не знаю, можно ли… Мисс Лидия… если она узнает…

– Лидия не узнает.

Я сказала это твёрдо, уверенно. Голосом хозяйки, которая привыкла, что её слушаются. Голосом, который принадлежал Катрин, но который я уже научилась использовать.

– Лидия взяла мои серьги, – продолжила я, смягчая тон. Теперь в голосе звучала капризная, детская и такая понятная обида. – Жемчужные, с золотыми застёжками. Маменька подарила мне на свадьбу. Лидия попросила примерить ещё в прошлом месяце, сказала, хочет посмотреть, как они будут смотреться с её новым платьем. И так и не вернула. Я несколько раз напоминала, но она всё «забывала». Теперь хочу проверить сама, не лежат ли они в её шкатулке.

Ложь была хрупкой, но правдоподобной. Я знала это из памяти Катрин, Лидия вечно брала чужие вещи «на минуточку» и «забывала» вернуть. Маменькину брошь, отцовский лорнет, любимую шаль старшей сестры. «Ой, прости, я совсем закрутилась! Завтра обязательно отдам!» И не отдавала, пока ей не напоминали по десятому разу.

– Если хотите, я могу спросить у мисс Лидии, когда она вернётся… – начала Мэри.

– Нет. – Слишком резко. Я поймала себя и смягчила тон: – Не хочу устраивать скандал из-за ерунды. Ты же знаешь Лидию, она начнёт обижаться, дуться, говорить, что я её обвиняю… Просто принеси шкатулку. Я посмотрю сама. Если серьги там, то заберу. Если нет, ты отнесёшь шкатулку обратно, и никто ничего не узнает.

Мэри колебалась. Я видела борьбу на её лице, в её опущенных глазах, в её пальцах, которые всё теребили и теребили край передника. Страх нарушить правила, страх разозлить хозяев, страх потерять место. Против чего-то другого, против той молчаливой связи, которая выросла между нами за эти недели. Против сочувствия. Против преданности.

– Мэри, – я понизила голос, – я не прошу тебя делать ничего дурного. Просто помоги мне найти мои собственные серьги. Пожалуйста.

Последнее слово упало в тишину, как камень в воду. Катрин никогда не говорила слугам «пожалуйста». Это было слишком… слишком человечно, слишком равно. Хозяева не просят, хозяева приказывают. Но именно поэтому сработало.

– Хорошо, госпожа, – Мэри вздохнула, и я услышала в этом вздохе капитуляцию. – Я принесу.

Она вышла, и я осталась одна.

Минуты тянулись, как часы. Я сидела неподвижно, глядя на дверь, и считала удары сердца. Прислушивалась к звукам дома. Скрип половиц где-то в коридоре. Тишина. Потом далёкий стук, приглушённый расстоянием. Дверь? Ящик? Шаги еле слышные, осторожные. Снова тишина.

Я считала минуты. Пять. Семь. Десять.

Что, если кто-то её увидит? Что, если другая служанка войдёт в Синюю комнату? Что, если Лидия и Колин вернулись раньше? Дверь открылась, и я вздрогнула так, что чуть не опрокинула стакан с водой.

Мэри. В руках шкатулка.

Красное дерево, потемневшее от времени. Перламутровая инкрустация на крышке – цветок, роза с распустившимися лепестками. Бронзовые петли, чуть потускневшие.

– Вот, миледи.

Я взяла шкатулку. Она была легче, чем я ожидала, дерево тонкое, изящное, почти хрупкое. Положила на колени, провела пальцами по крышке. Перламутр был гладким, прохладным.

Крышка открылась с тихим щелчком. И я погрузилась в чужие воспоминания.

Целая коллекция ленточек, свёрнутых в аккуратные спирали. Голубые, розовые, алые, кремовые. Некоторые выцветшие, истрёпанные, старые, хранимые годами. Другие яркие, новые. Ленточки от подарков, от букетов, от коробок с конфетами.

Засушенная роза, судя по форме лепестков, потемневших до цвета старого пергамента. Когда-то она была красной, теперь бурой, хрупкой, рассыпающейся от прикосновения.

Локон волос – тёмный, почти чёрный, перевязанный шёлковой нитью. Чей? Колина? Или какого-то давнего поклонника, о котором Лидия давно забыла?

Золотая пуговица с гербом. С офицерского мундира, судя по форме. Ещё один трофей, ещё одно воспоминание о ком-то, кто когда-то вздыхал по хорошенькой Лидии Морган.

Театральная программка, сложенная вчетверо. «Друри-Лейн. Ромео и Джульетта. 14 февраля 1799 года». День святого Валентина. Романтично.

Флакон из-под духов – крошечный, пустой, из голубого стекла. Первые духи? Подарок от матери? От подруги?

И на самом дне бумага. Сложенный листок, спрятанных под всеми этими безделушками. Я достала его осторожно, стараясь не потревожить остальное.

Бумага была дорогой, плотной, кремовой, с водяными знаками. Почерк знакомый, размашистый, уверенный. Тот самый почерк, которым были написаны записки на моём прикроватном столике. «Надеюсь, тебе лучше». «Рад слышать, что ты поправляешься».

«Моя дорогая Лидия,

Эти перчатки лишь бледная тень той нежности, что я испытываю к тебе. Каждый раз, когда я вижу твои руки, я думаю о том, как хотел бы держать их в своих без преград, без запретов, без этой невыносимой необходимости притворяться.

Надевая их, думай обо мне, как я думаю о тебе каждую минуту, каждый час, каждый бесконечный день, что мы вынуждены проводить порознь, хотя живём под одной крышей.

Твой навеки, Колин Сандерс»

Я смотрела на эти строчки, и сердце билось так громко, что, казалось, его слышно на весь дом. Полная подпись. Не инициалы, полное имя. «Колин Сандерс». Обращение к Лидии. Слова, которые не оставляли сомнений в характере их отношений.

Это было доказательство. Прямое. Неопровержимое. Почерк Колина, его подпись, его слова чёрным по белому, на дорогой бумаге с водяными знаками. Но… увы, я не могла сейчас это забрать.