Дом номер двенадцать - Небоходов Алексей

Этого выдержать Дуня уже не могла. Она отпрянула от двери, зажав рот руками. Стараясь не бежать, но двигаясь так быстро, как только могла, она бросилась к лестнице, непрерывно крестясь. Ей нужно было попасть в свою комнату, запереть дверь и переждать до утра, а утром – бежать, бежать из этого дома, где поселилась нечистая сила!

На следующее утро, ещё до завтрака, Мария Ивановна сообщила хозяйке, что Дуня подала прошение об увольнении и уже собрала вещи.

– Что случилось? – спросила Александра Александровна, уже предчувствуя ответ. – Она работала всего две недели.

– Говорит, в доме нечисто, – тихо ответила Мария Ивановна, теребя край фартука. – Видела что-то ночью… Крестится всё время и бормочет молитвы.

Александра Александровна вздохнула. Это была уже третья горничная, уволившаяся с тех пор, как в доме появилась Августина.

– Выдайте ей жалованье за месяц вперёд, – распорядилась она. – И найдите замену.

– Боюсь, будет сложно, барыня, – покачала головой экономка. – По городу слухи пошли. Говорят, в доме Гильбихов водится… – она запнулась, не решаясь произнести слово вслух.

– Что ж, – Александра Александровна расправила складки на платье. – Значит, придётся обходиться теми, кто есть. Иногда я думаю, что нам всем следовало бы поступить, как Дуня.

Она поднялась и направилась в столовую, где семью уже ждал завтрак. Проходя мимо комнаты Августины, невольно ускорила шаг.

За дверью было тихо. Возможно, Августина всё ещё кружилась там со свечами в руках, а может быть, придумывала новый способ изучения человеческого поведения. В любом случае это был лишь вопрос времени – дом Гильбихов снова содрогнётся от очередного происшествия, связанного с созданием Карла Густавовича.

Церковь Архангела Гавриила в Архангельском переулке стояла в двух кварталах от дома Гильбихов – каменная, с зелёным куполом, похожим на опрокинутую чашу, тихая в будни и торжественно-гулкая по воскресеньям.

В это августовское утро, когда в воздухе уже чувствовалось дыхание осени, семья направлялась к обедне в полном составе: Карл Густавович вёл под руку жену, за ними степенно шли близнецы, а позади всех, сохраняя точную дистанцию в два шага, двигалась Августина. Её появление в церкви было предметом длительных семейных споров, закончившихся победой Карла Густавовича: он настаивал, что приобщение «курляндской родственницы» к обществу должно включать все аспекты нормальной московской жизни, в том числе религиозные обряды.

– Я категорически против, – шептала Александра Александровна накануне, нервно постукивая пальцами по крышке комода. – Она не умеет вести себя на людях. Подумайте, к чему это может привести!

– Это не существо, а молодая женщина, – ровным голосом возражал Карл Густавович, хотя внутри у него всё холодело от сомнений. – Её поведение значительно улучшилось. Она теперь умеет есть, пить, вести простейшие беседы…

– И рассматривать горничных по ночам, – добавила жена. – И надевать на других корсеты. И садиться на колени статским советникам.

– Все эти… недоразумения остались в прошлом, – заверил её муж, стараясь, чтобы голос звучал убедительно. – Августина быстро учится. Сейчас она почти неотличима от обычного человека… с некоторыми странностями.

И вот теперь они шли по Архангельскому переулку, а в груди Карла Густавовича ворочалось предчувствие очередной катастрофы. Августина в этот день выглядела безупречно: серое платье с воротником-стойкой, тёмная вуаль, которую Евгения посоветовала надеть «по обычаю». Короткие тёмные волосы были уложены в подобие модной причёски, а движения казались почти естественными – если не приглядываться.

Ксения то и дело оборачивалась, бросая на «курляндскую родственницу» настороженные взгляды, и быстро крестилась, когда думала, что никто не видит. Евгения, напротив, подождала, пока родители пройдут вперёд, и замедлила шаг, поравнявшись с Августиной.

– Слушайте внимательно, – тихо сказала она, улыбаясь для случайных прохожих. – В церкви нельзя разговаривать громко, нельзя ходить во время службы, нельзя задавать вопросы. Просто стойте рядом со мной и повторяйте мои движения. Когда все крестятся – креститесь. Когда все кланяются – кланяйтесь. Ясно?

– Ясно, – ответила Августина. – Имитировать внешние признаки религиозного опыта.

Евгения слегка вздрогнула, но сохранила спокойное выражение лица.

– Именно так. И, пожалуйста, не используйте таких формулировок в присутствии других.

Церковный двор был полон прихожан – семей того же слоя московского общества, что и Гильбихи. Женщины в тёмных платьях с кружевными воротничками, мужчины в сюртуках, дети, непривычно тихие, в своих воскресных нарядах. Августина оглядывалась по сторонам с напряжённым вниманием, которым отличались все её попытки изучения человеческого поведения.

Они вошли в церковь. Горели свечи, воздух был напоён запахами ладана и воска. Иконостас сиял позолотой в утренних солнечных лучах, проникавших сквозь узкие окна под куполом. Карл Густавович провёл семью к привычному месту – недалеко от правого клироса, откуда открывался хороший вид на алтарь.

Август стоял на пороге осени, и храм был наполнен не только запахами воска и ладана, но и неуловимым ароматом яблок – прихожане принесли освящать плоды нового урожая. Эта смесь запахов, шелест одежд, приглушённые голоса создавали атмосферу благоговейного ожидания.

Служба началась. Священник, отец Иннокентий, вышел из Царских врат алтаря, и его густой бас заполнил пространство храма. Августина, как и было велено, старательно повторяла движения Евгении – крестилась, когда та крестилась, кланялась, когда кланялась та. Странная, механическая точность её движений бросалась в глаза лишь тем, кто специально наблюдал, но в полумраке церкви это было почти незаметно.

Всё шло хорошо до тех пор, пока не запел хор. Это был обычный приходской хор – несколько пожилых женщин и двое-трое мужчин с приличными, но не выдающимися голосами. Они затянули «Господи, помилуй» – древний напев, простой и торжественный одновременно.

И тут произошло то, чего Карл Густавович опасался больше всего. Августина, до этого стоявшая тихо и неподвижно, вдруг подняла голову. Серебристо-серые глаза широко распахнулись, губы приоткрылись. Она сделала глубокий вдох – такой вдох, какой опытные певцы делают перед началом арии, – и присоединилась к хору.

Но это было не робкое подпевание прихожанки, знающей слова молитвы. Это был голос оперной дивы – чистое, безупречное сопрано, способное заполнить зал Большого театра без всякого усиления. Голос Августины перекрыл пение хора. Певчие смолкли, оборачиваясь, пытаясь понять, откуда исходит этот звук.

– Господи, помилуй! – пела Августина, и в голосе её не было ни тени эмоций, лишь математически выверенная точность интонации. – Господи, поми-и-илуй!

Звуки, исходившие из её горла, казались не вполне человеческими. Слишком совершенными, слишком чистыми, без единой вибрации или погрешности. Словно сам ангел спустился в храм Архангела Гавриила и запел голосом из иного мира.

Прихожане один за другим поворачивали головы в сторону Гильбихов. Сначала на лицах читалось изумление, потом – восторг, сменившийся недоумением, а затем и страхом. Потому что голос становился всё громче, всё пронзительнее, всё менее похожим на пение живого человека. Августина достигла нот, недоступных простым смертным, – нот, от которых стёкла в окнах начинали вибрировать, а свечи мерцать.

Отец Иннокентий у амвона застыл с раскрытой книгой в руках, глядя на странную прихожанку. В его взгляде читалось не столько удивление, сколько понимание – такое, какое бывает у людей, долго живущих рядом с тайной и сразу распознающих её присутствие.

Но хуже всего была реакция простых прихожан. Пожилая купчиха уже крестилась размашисто и часто, шепча молитву от нечистой силы. Торговка яблоками с соседней улицы потянула за руку сына, пятясь к выходу. А старый отставной полковник, стоявший неподалёку от семьи Гильбихов, только покачал головой и пробормотал: