Тысячи Осеней. Том 2 - Сиши Мэн

Шэнь Цяо казалось, будто он превратился в маленькую рыбку, что, махнув хвостом, прыгнула прямо в небо, в сонм бесчисленных звезд и мириад миров. Над головой его раздался плеск капающей воды – это листочек не выдержал веса скопившейся росы, стебель надломился, и влага соскользнула прямо в глубокий пруд, нарушив тишину.

Шэнь Цяо запрокинул голову – сквозь прозрачные воды пруда он глядел на мир снаружи, и его охватило то таинственное, непостижимое чувство, которое можно лишь испытать и постигнуть мыслью, но не выразить словами. Верно сказано: «Путь можно воспринять, но нельзя передать» [10]!

Капля росы, упавшая в пруд, как будто упала прямиком в его сердце. И следом изменился и весь мир.

В один миг морозная зима сменилась теплой весной, и проточная вода в пруду тоже согрелась. Вокруг него весело сновали бесчисленные рыбки, такие же, как и он сам. В воде отражались звезды и луна, свет их дробился в легкой ряби на крошечные осколки и, преломляясь, проникал глубоко в толщу пруда, отчего казалось, что вокруг все тоже сверкает и переливается.

Шэнь Цяо закрыл глаза. Ему казалось, что рыбка-он умерла и переродилась в безбрежный глубокий пруд. День за днем дожди наполняли его, по берегам распускались и изливали ему свои тревоги цветы, вслед за тем увядая, а он хоронил их лепестки в своих глубинах. Рассеивались облака, знаменуя начало весны, шли дожди, предвещая наступление осени. Издалека до него доносился чистый звон колокола, вокруг высились персиковые деревья в цвету.

И вдруг ему вспомнились слова «Сочинения о Киноварном Ян».

«Кроме тебя самого нет ничего сущего».

Шэнь Цяо до сих пор помнилось, что впервые он увидел эту фразу в той цзюани «Сочинения о Киноварном Ян», что передал ему учитель. Потом, очутившись в безвыходном положении, он сумел благодаря положениям драгоценной цзюани и взращенной ими истинной ци восстановить основание и вернуть себе силы, однако все это еще не означало, что он полностью уяснил ее смысл.

Перед этой фразой была еще одна: «Ежели проникнешь в чужое сердце, то последуешь велениям собственного». И это положение он более-менее понял. Говоря простыми словами, оно означало следующее: если изучаешь боевые искусства с мечом-цзянь, нужно постичь сердце меча-цзянь, если же упражняешься с мечом-дао, то должен постичь сердце меча-дао. Если же сражаешься с противником, то, когда постигнешь собственное сердце и сердце врага, будешь непобедим и невредимым выйдешь из сотни битв. В таком случае «свое» и «чужое» сливаются воедино, так зачем же их разделять и притом говорить, что «кроме тебя самого нет ничего сущего»?

В свое время Шэнь Цяо счел сие положение случайностью, ошибкой Тао Хунцзина, так и оставшейся незамеченной им, но сейчас вдруг осознал смысл, скрытый в загадочном утверждении. Он узрел, что прежде по косности своей блуждал окольными путями.

Человек находится между Небом и Землей, и свое для него всегда следует прежде чужого. По себе он мерит других людей и все, существующее на свете. Если он несчастлив, то ни на Небе, ни на Земле он не найдет счастья. Если не знает скорби, то не найдет скорби нигде в мире. Если на сердце его радость, то и самые простые слова отзовутся ему весенним теплом. Если душа его скорбит, то самые горы и реки для него поблекнут.

И когда Шэнь Цяо посетило озарение и он постиг сию истину, не только сознание его расширилось, вмещая в себя прежде недоступное, но и тело как будто сделалось безграничным, принимая в себя неистощимую истинную ци. Широкая душа подобна океану, вбирающему сотни рек, и ци вольно потекла по раскрывшимся меридианам, не зная преград.

Будто почуяв успехи хозяина и его настрой, Скорбь гор и рек слегка задрожал – клинку словно не лежалось спокойно в ножнах, когда рядом были враги.

А тем временем в заброшенный храм вошли четверо и остановились у статуи Будды.

– Осмотрите здесь все как следует, – холодно распорядился Янь Шоу.

Из-за полученной раны Сяо Сэ ступал медленно, но Бай Жун, хоть и обошлась без единой царапины, все равно не старалась его опередить – она явно не стремилась опять ввязываться в драку.

Вдвоем они обошли весь храм, и Сяо Сэ, вернувшись на прежнее место, сказал:

– Старейшина Янь, мы не смогли отыскать и следа Шэнь Цяо. Быть может, увидев, что нас больше, он бросил Янь Уши и сбежал?

– Едва ли, – заметил Янь Шоу. – Когда он сражался с нами, силы его уже были на исходе. За столь короткое время он наверняка не успел бы восстановиться. Даже пожелай он сбежать, все равно не ушел бы далеко. Если он и не захотел отправиться вместе с Янь Уши, то наверняка подыскал укрытие, а этот храм – место весьма подходящее, чтобы схорониться. Вы все тщательно проверили?

– Все, – откликнулся Сяо Сэ. – Храм крошечный, в дальней части – лишь одна комнатушка, прятаться негде. Можно было бы укрыться в колодце, но колодец заполнен водой, там не пересидеть. Никаких скрытых помещений или тайных ходов мы тоже не нашли. Между прочим, сестренка Бай, – он покосился на Бай Жун, – будто склонна щадить Шэнь Цяо. Где-то мешкает как нарочно, где-то слишком торопится. Вот бы знать, что у нее на уме?

– Братец Сяо, ты все время на меня ябедничаешь, – чарующим голоском посетовала Бай Жун. – Неужели думаешь, что, если избавишься от меня, учитель обратит на тебя внимание? Забыл, что ты вообще-то ученик главы Юань? А ежели желаешь переметнуться к другому наставнику, надо бы как следует постараться. Пока что ты только задираешь беззащитную девушку – все ломаю голову, чего ты хочешь этим добиться?

– Еще не отыскали мерзавца, а уже снова грызетесь? – вдруг заговорил Баоюнь, стоявший подле Янь Шоу. – Ученикам главы Юань и старейшины Сана не пристало так себя вести.

Зловещий тон его голоса разительно расходился с образом благочестивого, исполненного достоинства буддийского монаха. Но желаемого он достиг: Бай Жун и Сяо Сэ мигом закрыли рты и не проронили больше ни слова.

Янь Шоу огляделся по сторонам. Наконец взор его остановился на большой статуе Будды, и, немного помешкав, адепт направился к ней. Остальные тоже присмотрелись к статуе, и Баоюнь даже охнул от удивления:

– А ведь Будда и правда гигантский! Если статуя полая, внутри вполне может уместиться человек.

Тщательно осмотрев статую сверху донизу, от макушки до каменного постамента, Янь Шоу внезапно сорвал прикрывавший его полог и увидел оставшиеся на камнях следы. Губы его скривились в холодной усмешке, и вдруг он ударил прямо по статуе!

От места, куда пришелся удар, побежали трещины, и металлическая статуя развалилась на четыре части.

Теперь все видели – их жертва и впрямь все это время была внутри! Не давая врагу ударить первым, Янь Шоу расхохотался и бросился на даоса, точно сокол, камнем падающий на добычу.

Длань Янь Шоу еще не коснулась несчастного, а высвобожденная ци уже захлестнула все вокруг. Казалось, налетела свирепая буря, небо окрасилось кровью, тьма заволокла округу и воцарился беспощадный, пронизывающий до костей холод. Всякий бы содрогнулся от ужаса, пал в пучину отчаяния при виде окутанной мглой кровавой руки, от которой не сбежать и не спрятаться. К тому же Шэнь Цяо недавно сражался один против четверых и совсем выбился из сил. Но даже будь он по-прежнему свеж и бодр, все равно едва ли успел бы отразить удар Янь Шоу, заслонивший самые небо и землю.

В предыдущей стычке внезапное мастерство даоса напугало Янь Шоу, но он успел прощупать противника и обнаружить, что тому не хватает сил для удержания пределов «сердца меча». Другими словами, даос стремительно входил в состояние «сердца меча», не успевая восполнять запасы внутренней ци. За короткое время сей роковой недостаток никак не устранить. Потому-то Янь Шоу верил, что одним ударом если не покалечит Шэнь Цяо, то, по крайней мере, задержит на одном месте и обеспечит себе преимущество.

Мысль эта молнией мелькнула в его голове, ветер, поднятый его ладонью, налетел на Шэнь Цяо, до противника оставалось всего ничего – но тот отразил удар, даже не успев развернуться!