Сахарная империя. Закон против леди - Арниева Юлия

– Что-то случилось? – спросила я, придавая голосу оттенок сестринской заботы.

Лидия вздохнула. Глубоко, протяжно, с той театральной печалью, которую она так хорошо умела изображать. Но сейчас, кажется, печаль была почти настоящей.

– Колин так обрадовался, когда узнал. Говорит, наконец-то ты сможешь ужинать с нами, как подобает хозяйке дома. – Она вздохнула. – Жаль только, что он сегодня после ужина уезжает.

– Уезжает?

– В Лондон. По срочным делам. Какие-то бумаги, адвокаты… – она махнула рукой. – Вернётся только через два дня.

– Бедняжка. – Я изобразила сочувствие, хотя внутри всё пело. – Тебе будет скучно без него.

– Ужасно скучно, – Лидия кивнула, не заметив ни капли иронии в моих словах. – Он так развлекал маменьку эти дни, был таким внимательным… А теперь мы остались одни. – Она помолчала, потом поправилась: – Ну, то есть… мы с тобой. Вдвоём.

– Мы справимся, – сказала я мягко. – Два дня пролетят незаметно.

– Наверное. – Лидия пожала плечами, и тоска уже начала рассеиваться, уступая место привычной беспечности. – Ладно, не буду тебя утомлять. Отдыхай. Завтра, может, погуляем в саду? Если погода позволит. Тебе нужен свежий воздух после стольких недель взаперти.

– С удовольствием.

Она поднялась, встряхнула юбками и направилась к двери. На пороге обернулась:

– Увидимся за ужином? Колин так радовался, что ты, наконец, сможешь спуститься…

– Да. До вечера.

Лидия выпорхнула из комнаты, и её лёгкие, танцующие, беспечные шаги быстро затихли в коридоре, словно она уже забыла о своей печали.

Я откинулась на подушки, чувствуя, как сердце колотится в груди. Два дня без Колина. Без его взглядов, без его «заботы», без ощущения удавки на шее. Два дня, чтобы подготовиться. Чтобы собрать всё необходимое.

Рука потянулась к шнурку звонка у изголовья кровати.

Мэри появилась через несколько минут, неся поднос с вечерним чаем. Чашка тонкого фарфора, сахарница, молочник, всё как обычно. Но я даже не взглянула на поднос.

– Поставь и закрой дверь. На ключ.

Мэри замерла. Поднос дрогнул в её руках, чашки звякнули. Но она не спросила «зачем». Поставила поднос на столик, подошла к двери и повернула ключ. Щелчок прозвучал громко в тишине комнаты.

– Подойди.

Она вернулась и встала рядом с кроватью. Свет от свечей падал на её лицо, высвечивая веснушки на носу и щеках, тревожный блеск в карих глазах. Она ждала, сцепив руки перед собой, напряжённая, настороженная.

– Мэри, – я понизила голос почти до шёпота, – мне нужна твоя помощь. И я должна предупредить: то, о чём попрошу, опасно. Для нас обеих.

– Я слушаю, госпожа.

Я помедлила, собираясь с духом. Слова, которые собиралась произнести, были точкой невозврата. Камнем, брошенным в воду. После них уже нельзя притвориться, что ничего не было.

– Мне нужно, чтобы ты собрала дорожную сумку. Небольшую, с самым необходимым. Смена белья, тёплая одежда, гребень, мыло. Ничего лишнего, ничего громоздкого. И спрячь её где-нибудь, где никто не найдёт. В конюшне, может быть. Или в саду.

– Миледи…

– И ещё. Мне нужен кто-то, кто отвезёт нас в Лондон. Надёжный человек, неболтливый. Который не побежит докладывать милорду, как только мы отъедем. Ты знаешь таких? Среди деревенских?

– Нас? – переспросила Мэри, и голос её дрогнул.

– Да. Ты поедешь со мной.

Молчание растянулось, густое, как патока. Огонь в камине выстрелил снопом искр, и Мэри вздрогнула.

– Миледи, я… – она запнулась, облизнула пересохшие губы. – Я готова.

– Мэри, я не стану тебя обманывать. Это риск. Огромный риск. Если милорд узнает раньше времени, если что-то пойдёт не так…

– Я знаю, что будет, миледи.

Её голос изменился. Стал твёрже, глуше. Она подняла на меня глаза, и в них не было страха. Была усталость, та особая усталость, которая копится годами, слой за слоем, пока не становится частью тебя.

– Три года, – сказала она тихо. – Три года я слышала… видела… – она осеклась, отвела взгляд. – Три года меняла вам простыни, когда на них была кровь. Прятала ваши синяки под пудрой перед визитами гостей. Делала примочки и варила отвары, потому что доктора звать было нельзя.

Её голос дрожал, но она продолжала:

– Я молилась каждый вечер, миледи. Каждый вечер просила Господа защитить вас. Дать вам сил. И молчала, потому что… кто бы послушал служанку? Кто бы поверил моему слову против слова лорда?

Она замолчала, тяжело дыша. В углах её глаз блестели слёзы, но она не давала им пролиться.

– Если есть шанс… – прошептала она. – Если вы можете уйти от него… я сделаю всё. Всё, что скажете.

Я смотрела на неё, на эту простую девушку с веснушчатым лицом и натруженными руками и чувствовала, как что-то сжимается в груди. Что-то, для чего не было слов.

– Делай то, что я говорю, – сказала я наконец. – Не задавай вопросов. Никому не рассказывай, даже брату. Особенно брату. Чем меньше ты знаешь, тем лучше для тебя. Если потом будут спрашивать, скажешь честно: ничего не знала, выполняла приказы госпожи.

Мэри быстро и решительно кивнула.

– Поклянись.

– Клянусь Господом Богом и Пресвятой Девой. – Она заговорила твёрже. – Никому не скажу. Ни единой живой душе. Пусть меня гром поразит, если нарушу слово.

– Хорошо.

Я чуть расслабилась, позволив напряжению отступить. Первый шаг сделан. Теперь остальные.

– Сумку соберешь завтра. И спрячешь в конюшне, там, где стоит старая гнедая кобыла, – туда редко заглядывают.

– Да, миледи.

– Насчёт извозчика… – я задумалась. – В деревне есть кто-нибудь, кто ездит в Лондон? Фермер, торговец?

Мэри наморщила лоб.

– Есть Джеб. Возит шерсть на лондонские рынки, раз в неделю. Молчаливый, угрюмый. Не из тех, кто любит почесать языком.

– Он возьмёт пассажиров? За хорошую плату?

– Думаю, да, госпожа. Если заплатить как следует.

– Хорошо. Найди его завтра. Скажи… – я подбирала слова, – скажи, что твоей госпоже нужно срочно навестить больную родственницу в Лондоне. Что дело не терпит отлагательств. Что заплатим щедро и не будем задавать лишних вопросов, если он тоже не будет.

– Поняла, госпожа.

– И Мэри…

Она замерла, уже повернувшись к двери.

– Я не забуду этого. Когда всё закончится… когда я устроюсь… ты будешь вознаграждена. Не жалованье, а настоящая награда. Ты рискуешь ради меня. Я это помню и ценю.

Мэри посмотрела на меня через плечо. На её губах мелькнула тень улыбки, первой за весь этот разговор.

– Мне не нужна награда, миледи. Мне нужно знать, что вы в безопасности. – Она отперла дверь и выскользнула в коридор.

А я несколько минут просто сидела неподвижно. Потом перевела взгляд на трость, прислонённую к прикроватному столику. Серебряный лев скалился в свете свечей, и его рубиновые глаза поблёскивали.

Пора.

Я откинула одеяло и спустила ноги на пол. Холод паркета тотчас обжёг ступни. Взяла трость в правую руку, ощутила гладкость полированного дерева под пальцами. Оттолкнулась от кровати и встала.

Нога протестовала. Тупая, ноющая боль в лодыжке. Но терпимо. Совсем не то, что в первые дни, когда любое движение отзывалось вспышкой агонии.

Шаг. Трость стукнула по паркету. Ещё шаг. Не те жалкие перемещения от кровати до ночного горшка за ширмой, которые я делала, буквально повиснув на Мэри. Настоящая ходьба. Шаг, ещё шаг, ещё. Трость отмеряла ритм, как метроном.

Я дошла до окна и остановилась, глядя наружу.

Сад тонул в сумерках. Розовые кусты превратились в тёмные силуэты, дорожки в бледные ленты между чёрными пятнами клумб. Где-то вдалеке, за деревьями, мерцали огоньки деревни: крошечные, тёплые, как светлячки в летнюю ночь. Там люди ужинали, укладывали детей спать, жили своей простой, понятной жизнью.

Развернулась. Пошла обратно: мимо кресла, мимо туалетного столика с тусклым зеркалом. К комоду у дальней стены.

Тёмное дерево, потускневшая бронзовая фурнитура, три глубоких ящика. Я выдвинула нижний и опустилась на колени, морщась от боли в ноге.