Неисправная Анна. Книга 2 (СИ) - Алатова Тата

— И правда, пора. А вы, Григорий Сергеевич, подготовьте покамест шумиху в газетах, да такую, чтобы весь месяц только об этом и кричали на всех перекрестках.

Да уж. На фоне такого скандала история про поднадзорную в полиции, вздумай ее кто вытряхнуть на свет, явно померкнет. Отцы успеют на свою аудиенцию без лишнего шума.

И тут Анна задумывается: а когда, собственно, эта аудиенция была назначена? Или, что важнее, когда Архаров о ней узнал? Повлияло ли это на его решение все-таки забросить невод?

Еще две недели назад он благодарил ее за нежелание становиться его любовницей и просил удержать их обоих от этой связи. А в субботу встретил со вполне определенными намерениями.

Вопрос: что же изменилось за это время? Кроме того, что ее отец вот-вот снова вернет себе императорскую милость?

Вот бы на сей раз она прочитала Архарова верно! Нет ничего хуже, чем нелогичные поступки от разумного человека. А Анна терпеть не может путаниц.

Она едва успевает открыть отцовскую папку с детальным описанием ликографа, как в мастерской появляется Началова.

— Анна Владимировна, я опять запуталась, — едва ли не со слезами жалуется она.

— Идите сюда.

Петя вдруг приходит в движение, расчищает место для гроссбуха на столе Анны, подносит стул, предлагает чаю.

Ого, какие вдруг в мальчишке манеры пробудились!

Но Началова — холодна. Она принимает ухаживания неохотно, старается держаться ближе к Анне. Ей явно неуютно в царстве мужчин, где хорошенькая барышня привлекает к себе слишком много внимания.

— Меня переводят вниз, к вам, — сообщает она печально.

— Куда к нам? — не понимает Анна.

— Да за стену буквально, — досадует Началова. — Мол, я не помещаюсь больше в кладовке у сыщиков. Теперь мое место в кладовке механиков!

Голубев вдруг роняет отвертку, выпрямляется над верстаком, в глазах чуть ли не слезы.

— Моя механическая кунсткамера? — неверяще спрашивает он. — Я годами собирал в ней разные редкости! Что же это теперь… на свалку?

— Бог мой, я обязана это увидеть! — загорается Анна.

Началова протестует, но она безжалостно оставляет ее чаевничать с Петей, а сама следует за старшим механиком.

Они выходят из мастерской, Голубев звенит ключами, открывая дверь дальше по коридору. И вот — они оказываются в просторном помещении, заваленном всяким хламом. Тут и старые инструменты, и поломки, ждущие ремонта, и бытовые сокровища.

— Вот этот регулятор, Анечка, с «Вулкана» семидесятого года, редкая штука, нигде таких не делали… Куда его? — бормочет он. — А вот тут, поглядите-ка, истинномер.

— Что, простите? — изумляется она.

Он достает с полки латунный барабан, от которого, как щупальца, тянутся прорезиненные трубки.

— Потешная штука, — ласково произносит Голубев, — проходил у нас по одному делу. Я, признаться, приобщил его к уликам, но в архив не решился сдать. Всë думал доработать…

— И как же оно мерит истину?

— Вот эта манжета крепится на запястье и реагирует на изменения пульса. Резиновый пояс-пневмограф оборачивается вокруг грудной клетки и считывает глубину дыхания. Ну и мембрана для тембра голоса.

— И почему оно не в допросной? Не работает?

— Сочли ненадежным, — вздыхает Голубев. — Григорий Сергеевич убедил всех, что оно показывает только волнение или испуг допрашиваемого, а никак не правду.

Анна завороженно касается датчиков. Что за изумительный день! Столько всего нового, увлекательного — да она неделями так много диковинок не видала.

— Виктор Степанович, — она умоляюще прижимает руки к груди, — заклинаю вас, дайте мне этот истинномер ненадолго? Обещаю вернуть в целости и сохранности!

— А! — он торжествующе поднимает палец. — И вас разобрало? Я же говорю, удивительные редкости тут спрятаны. Может, попросить Александра Дмитриевича найти для них место? Аж сердце болит, как подумаю, что придется проститься с моей коллекцией.

— Попросите, — убежденно соглашается она и тянет латунный барабан к себе. Тяжелый, ух!

У нее как раз есть превосходная кандидатура, дабы опробовать сие изобретение.

Глава 11

Страница в гроссбухе, посвященная Марии Ивановой — или номеру 136А, — до того длинна, что волосы встают дыбом.

Анна диктует Началовой расшифровку, и та записывает округлым почерком прилежной ученицы. Это метода неверная — нужно просто помогать в запутанных словах, напоминая правила перестановки слогов, но интересно же поскорее дочитать самой.

На пятом убийстве Началова не выдерживает, закрывает лицо руками, будто надеясь защититься.

— Промышленник Чернов, господи… Сожжен в собственном доме вместе с семьей и прислугой… Там ведь были дети! Три года назад это во всех газетах гремело, помните?

— Не помню, — коротко отвечает Анна.

Началова смотрит на нее сначала с недоумением, мол, как можно не помнить, весь город на ушах стоял, а потом ее глаза расширяются.

— Вам что, не привозили газет? — спрашивает она с ужасом.

Так сложно не рассмеяться от наивности этого вопроса, что Анна торопливо опускает глаза на ровные строчки: «Промышленник Чернов. Наказан огнем. Оплачено: председателем промышленной палаты Васиным».

— Я бы умерла, честное слово, — шепчет Началова, — если бы не могла читать о том, что происходит в мире.

— Без газет люди не умирают, — мягко произносит Анна. — Они умирают без еды и тепла.

Легкая краска касается нежных щек, а вот губы сжимаются в ниточку. Нет, Началова не смущена, а скорее раздосадована. Как будто Анна нарушила неписаные светские правила, и ведь уже не в первый раз. Чего ждет эта прелестная барышня от бывшей каторжанки — веселого салонного щебетания?

Как можно было поступить на службу в полицию и надеяться, что ты не встретишься с разным отребьем? Или Ксения Николаевна рассчитывала отсидеться в своей кладовке? В таком случае, остается ей только посочувствовать.

— Продолжим? — мирно предлагает Анна, и они снова погружаются в список душегубств. Но помимо перечня убийств на странице появляются и другие записи: «не явилась», «без позволения покинула город», «бесчинствовала в кабаке», «впала в грех».

— Бог мой, — вырывается у Анны, которая успевает забежать глазами вперед, — что может считаться грехом для девицы, которая убивает людей направо-налево?

— О чем вы говорите? — поднимает голову Началова.

— Вот здесь, полюбуйтесь-ка.

— Вам так нравится высокомерничать? Вы же понимаете, что я с разбега не разберу.

Анна вздыхает и проговаривает вслух. Ну отчего их совместная работа так сложно складывается!

— Нам этого не разгадать, — заключается Началова. — Стоит надеяться, что Александр Дмитриевич разберется.

— Так ведь дело ведет Медников.

— Между нами говоря, он скорее похож на щенка, который путается под ногами…

Хм. Анне нравится Медников — молод да горяч, но ведь учится и усердствует. А чтобы заполучить хитрость Прохорова, нужны всего лишь годы и опыт, которые еще впереди.

Но возражать Началовой не хочется — отчего-то та и без того странно недружелюбна. А ведь Анна ей помогает, вместо того чтобы делать свою работу.

Страница заканчивается предложением: «Полностью исцелена от скверны. Орудие — гнев».

— Черт бы их побрал с этой таинственностью, — ругается Анна, пока Началова деликатно поводит назад плечами, чтобы снять напряжение. — Что за скверна? Что за орудие? Почему бы не написать как есть?

— Я тотчас покажу написанное Александру Дмитриевичу, если он вернулся! — решает машинистка.

— Покажите. И гроссбух не забудьте. Вам понадобится много времени, чтобы разобрать его полностью.

Началова бледнеет.

— Полностью? — потрясенно переспрашивает она.

— Ксения Николаевна, это же перепись преступлений города за годы.

— Да, конечно… Просто мне становится дурно при одной мысли о том, сколько месяцев я проведу над летописью самых разных зверств.