Закон против леди (СИ) - Арниева Юлия

— Был… — я сделала вид, что вспоминаю. — Но… кажется, закончился. Я не уверена…

— У меня с собой.

Он потянулся к саквояжу, начал расстёгивать ремешки.

— Десять капель на стакан воды. Не больше. Вы уснёте через четверть часа и проспите до полудня. Когда проснётесь — боль должна отступить.

— Вода… — Я слабо махнула рукой в сторону столика. — Графин… Мэри должна была наполнить, но я не уверена… Кажется, он пуст…

Доктор посмотрел на графин, он действительно был пуст, я позаботилась об этом.

— Я позову вашу горничную.

Он встал и направился к двери. Я приподнялась на подушках. Сердце забилось быстрее — гулко, тяжело, отдаваясь в ушах. Вот оно. Вот тот момент, которого я ждала. Всё решится сейчас. В эти несколько секунд.

— Мэри? — раздался тихий голос доктора из коридора.

Шорох ткани, что-то мягко упало на пол, тихий вздох. И тишина: долгая, звенящая, бесконечная. Я лежала неподвижно, глядя на дверной проём, и считала собственные вдохи. Один. Два. Три.

Наконец, шаги. Медленные, тяжёлые, совсем не похожие на те, которыми он вбежал сюда несколько минут назад. Доктор Моррис появился на пороге, и я всё поняла, едва взглянув на него.

Он не смотрел на меня. Его взгляд метался по комнате: камин, портьеры, угол потолка, узор на ковре. Куда угодно, только не на меня. Лицо застыло, побелело.

— Миледи… — голос ровный. Почти спокойный. Только пауза перед словами выдавала его. — Вам нужен покой. Полный покой. Я… загляну через несколько дней. Проверю, как вы себя чувствуете.

Он не стал капать лауданум. Не стал проверять пульс. Не стал давать никаких указаний. Просто взял саквояж, который так и не успел открыть, и пошёл к двери. Вскоре его шаги простучали по коридору, по лестнице. Хлопнула входная дверь. Потом стук копыт по гравию. Удаляющийся, затихающий, растворяющийся в рассветной тишине.

Я откинулась на подушки. В груди расцветало странное чувство не радость, нет. Скорее, облегчение. Холодное, пустое облегчение человека, который долго ждал неизбежного и вот оно, наконец, случилось.

Мэри появилась через несколько минут. Она вошла тихо, бесшумно, прикрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Лицо бледное, как полотно. Глаза широко раскрыты, зрачки расширены. Руки мелко дрожали, она прижала их к груди, пытаясь унять дрожь.

— Ну? — прошептала я.

Мэри сглотнула. Облизнула пересохшие губы.

— Они спали, госпожа. Даже не шевельнулись.

Её голос был хриплым, надломленным. Она говорила медленно, словно каждое слово давалось с трудом.

— Я толкнула дверь локтем, она открылась тихо, почти без скрипа.

Она помолчала. Я ждала.

— Доктор стоял прямо передо мной. В двух шагах. Он повернулся на звук и увидел… всё увидел.

— Что именно?

Голос Мэри упал до шёпота.

— Они лежали… как муж и жена. Она головой у него на груди, волосы рассыпались по подушке. Он рукой её обнимает, за талию. Простыни сбились к ногам. Всё… всё было видно.

— Они не проснулись?

— Нет. Нет, госпожа. Я прикрыла дверь сразу — медленно, тихо. Они даже не шевельнулись. Спали… — она запнулась, — спали сном праведников.

Праведников. Горькая ирония.

— А доктор?

— Стоял в коридоре. Долго. Не двигался. Не говорил ничего. Просто… смотрел. На закрытую дверь. Потом повернулся и пошёл к вам.

— Спасибо, Мэри. — Я откинулась на подушки. — Иди. И веди себя как обычно. Ничего не произошло. Ты ничего не видела.

— Да, госпожа.

Она вышла. Дверь закрылась с тихим щелчком. А я осталась лежать, глядя в потолок, где первые лучи солнца уже рисовали золотые узоры на лепнине. Купидоны в углах больше не казались зловещими тенями. Они были просто купидонами: пухлыми, глупыми, с натянутыми луками.

План сработал.

Доктор Моррис видел их вместе. Видел Колина Сандерса, виконта Роксбери, в постели с сестрой собственной жены. Видел и это нельзя было отменить, подкупить, запугать. Память останется. И когда придёт время давать показания под присягой в церковном суде, с рукой на Библии — эта память заговорит.

Это было странное чувство. Не торжество — нет. Скорее, тихое, холодное удовлетворение. Как у шахматиста, который видит: через три хода мат.

Глава 10

Следующий день прошёл так, словно ничего не случилось.

Лидия спустилась к завтраку около десяти — свежая, румяная, в новом платье цвета спелого персика. Ни тени тревоги на лице, ни намёка на то, что её мирный сон был чем-то нарушен. Она щебетала о погоде: дождь, наконец, закончился, солнце выглянуло, о письме от маменьки, о том, что миссис Картрайт прислала приглашение на обед.

Колин появился чуть позже — безупречный, как всегда. Улыбался, шутил, расспрашивал Лидию о планах на день. Привычная маска обаятельного джентльмена.

Я сидела над своей чашкой чая и наблюдала. Как его пальцы задержались на солонке, когда он передавал её Лидии. Как она чуть подалась к нему, отвечая на какой-то вопрос. Как их взгляды встретились на мгновение — быстро, украдкой, по привычке.

Всё как обычно. Ленивое утро, лёгкая болтовня, звон серебра о фарфор. Никакой тревоги. Никакого беспокойства. Они спали так крепко, что даже не почувствовали сквозняка из открытой двери.

Обед прошёл так же безмятежно, неспешно. Я уже решила, что весь день пройдёт в этой вязкой тишине, когда Колин вдруг повернулся ко мне.

— Катрин, дорогая. Я тут подумал…

Голос мягкий. Заботливый. Голос любящего мужа.

— Тебе нужно развеяться. Ты слишком долго просидела взаперти, это вредно для здоровья. Все эти недели в одной комнате, без свежего воздуха, без общества… Это никуда не годится.

Я молча ждала продолжения.

— Почему бы тебе не навестить Эдварда?

— Эдварда?

— Твоего брата. — Он тепло и ласково улыбнулся. — Дети, говорят, по тебе очень соскучились. Маленькая Эмили — ей сколько сейчас, четыре? пять? — всё время спрашивает о тётушке Катрин. Свежий воздух. Семья. Детский смех. Это пойдёт тебе на пользу.

— Я подумаю, — сказала я ровно.

— Подумай, дорогая. — Он потянулся через стол и накрыл мою руку своей. Прикосновение было мягким, почти нежным и абсолютно холодным. — Я прикажу подать карету.

— Не сегодня, — сказала я, мягко высвобождая руку. — Благодарю за заботу.

Колин кивнул и вернулся к еде. Тема была закрыта… пока. Но я видела: за его безупречной маской что-то шевельнулось. Тень. Беспокойство. Он чувствовал, что что-то не так. Не знал что. Но чувствовал. Хищники всегда чувствуют опасность…

Следующие дни тянулись медленно, как патока в январе.

Я играла свою роль послушной, благодарной, выздоравливающей жены. Спускалась к обеду, когда хватало сил. Улыбалась Лидии. Кивала Колину. Читала газеты — старые и новые номера «Таймс». Вышивала бессмысленные узоры, которые никто никогда не увидит. Смотрела в окно на сад, где сирень уже отцветала, роняя последние лепестки на дорожки, а на розовых кустах набухали первые бутоны: тугие, ещё закрытые, обещающие июньское буйство цвета.

И ждала. Ждала, когда что-нибудь изменится, когда появится выход из этой ловушки…

Однажды вечером Мэри задержалась в дверях, вместо того чтобы уйти. Я увидела по её лицу, что-то изменилось.

— Госпожа… — она прикрыла дверь и подошла ближе, и едва слышно зашептала. — Милорд завтра уезжает в Суссекс.

— А мисс Морган?

— Мисс Морган собирается к матушке! Миссис Морган прислала письмо, жалуется на здоровье, хочет видеть дочь. Милорд приказал подать карету завтра рано утром.

— Когда именно милорд уезжает?

— Берт сказал, ещё до рассвета.

Я медленно выдохнула. Колин уедет первым. Потом, через несколько часов, Лидия. Дом опустеет, останутся только слуги. И я. Это был мой шанс.

Остаток вечера тянулся бесконечно. Я сидела в кресле у камина, листала какую-то книгу, не видя ни строчки. Буквы плыли перед глазами, складываясь в одно и то же слово: завтра, завтра, завтра. Около десяти Мэри помогла мне переодеться, погасила лишние свечи и пожелала спокойной ночи. Мы обе знали, что ночь будет какой угодно, только не спокойной.