Закон против леди (СИ) - Арниева Юлия

Я объяснила ей план. Говорила тихо, почти шёпотом, хотя дверь была закрыта и в коридоре никого не было. Мэри молчала долго. Огонь в камине потрескивал, дождь стучал по стёклам, где-то в глубине дома скрипнула половица. Потом она решительно кивнула и достала из кармана передника что-то маленькое, завёрнутое в тряпицу.

— Воск, госпожа. От свечных огарков.

Я развернула тряпицу. Воск был мягким, желтоватым, с неровными краями, ещё хранящими форму свечных оплывов. Пах мёдом и чем-то горьковатым. Я сжала его в кулаке, чувствуя, как он поддаётся под пальцами, становится мягче от тепла ладони.

— Выманишь Лидию, — сказала я. — Скажи, что миссис Хэдсон срочно просит спуститься. Что-то с меню на неделю, с поставками из деревни — неважно. Главное, чтобы она вышла. Хотя бы на несколько минут.

— А если она откажется?

Я невесело усмехнулась. Лидия обожает чувствовать себя хозяйкой дома. Обожает, когда к ней обращаются за советом, когда просят её одобрения. Она спустится, чтобы лишний раз напомнить всем, кто здесь главный. Кто занял моё место.

— Не откажется.

Мэри кивнула и вышла. Я осталась одна, с комком воска в ладони и сердцем, которое билось всё быстрее.

Лидия вышла через десять минут. Я услышала скрип двери, потом раздражённый, капризный голос Лидии:

— Что ещё? Неужели нельзя решить без меня? У меня мигрень, я хотела прилечь!

Виноватый, испуганный голос Мэри. Она играла свою роль безупречно.

— Простите, мисс, миссис Хэдсон настаивает… Говорит, вопрос срочный, что-то с фермером Уилсоном, он привёз не то масло, которое заказывали…

— Господи, дайте мне хоть минуту покоя в этом доме!

Шаги. Шорох юбок, тот особый звук, который издаёт дорогой шёлк, когда его обладательница сердито сбегает по лестнице. Голоса удалялись, затихали, растворялись где-то внизу, в недрах большого дома.

Я выскользнула из своей комнаты.

Коридор был пуст. Длинный, полутёмный, пахнущий воском и пылью. Портреты предков Колина смотрели на меня со стен. Их глаза, казалось, следили за каждым моим шагом. Осуждали. Предупреждали.

Половицы скрипели под ногами громко, предательски громко в тишине. Трость стучала по паркету, отмеряя шаги: один, два, три. Дверь моей комнаты осталась позади. Пустая гостевая справа. Четыре, пять. Синяя комната слева.

Дверь была приоткрыта. Лидия не стала запирать, выходя на минуту. Зачем? Она же сразу вернётся. Она же хозяйка этого дома, пусть и временная, пусть и незаконная.

Я толкнула дверь и проскользнула внутрь. Ключ торчал в скважине. Массивный, потемневший от времени, с витой головкой в форме листа. Вытащила его, металл был холодным, тяжёлым, он глухо звякнул о дерево двери. Осмотрела узкую щель в чугунной накладке.

Пальцы дрожали, когда я начала разминать воск. Он был ещё недостаточно мягким, холод комнаты сделал его плотным, упрямым. Я мяла его в ладонях, согревала дыханием, чувствуя, как он постепенно поддаётся, становится пластичным. Сердце колотилось где-то в горле. Каждый звук из коридора заставлял вздрагивать: скрип половицы? Шаги? Нет, показалось. Тишина.

Когда воск стал достаточно мягким, я затолкала его глубоко в скважину, в сам механизм, туда, где язычок замка входит в паз при повороте ключа. Пальцы не дотягивались, и я вытащила шпильку из волос, протолкнула воск глубже.

Потом вставила ключ обратно. Попробовала повернуть. Ключ двигался легко, плавно, как и должен. Четверть оборота. Половина. И упёрся во что-то невидимое. Застрял. Не дошёл до щелчка, который означал бы, что замок заперт.

По моему плану, Колин как обычно должен прийти к Лидии ночью. Повернуть ключ в темноте, не глядя, по привычке. Металл упрётся в плотную восковую пробку, и рука почувствует привычное сопротивление, будто засов сдвинулся, будто дверь заперта. Кто будет проверять такие вещи, когда торопится к любовнице?

Оставался второй вопрос, откроется ли дверь от толчка?

Даже без засова её держит маленький язычок от ручки. Если он сидит плотно, весь мой план рассыплется, как карточный домик.

Я присела на корточки, морщась от боли в ноге, и принялась разглядывать торец двери. Дом старый. Всё здесь скрипело и оседало годами. Нажала пальцем на язычок, он подался легко, почти без сопротивления. Пружина давно ослабла.

Железная пластина на косяке была истёрта до блеска, а углубление для язычка совсем мелкое, края округлые, сточенные тысячами открываний.

Я закрыла дверь, не нажимая на ручку. Щелчок вышел вялым, неуверенным. Затем коснулась двери ладонью. Чуть надавила, и язычок соскользнул со стёртого края легко, беззвучно, словно только этого и ждал.

— Отлично, — едва слышно прошептала и быстро потянула дверь на себя, возвращая её на место, как раз в тот момент, когда снизу донеслись шаги Лидии.

— … совершенно не понимаю, зачем нужно было меня беспокоить из-за такой ерунды! Как будто миссис Хэдсон сама не может решить, сколько фунтов масла заказывать у этого несносного Уилсона!

Я, прихрамывая, пошла к своей комнате. Быстро. Так быстро, как позволяла больная нога. Трость стучала по паркету. Шаги Лидии звучали всё ближе. Ещё три шага. Два. Один. Скользнула в свои покои, закрыла за собой дверь и привалилась к ней спиной.

Ноги дрожали. Руки дрожали. Всё тело дрожало так сильно, что пришлось опуститься на пол, прямо там, у двери, и несколько минут просто сидеть, пережидая накатившую слабость.

Вскоре в коридоре раздались шаги Лидии. Прошла мимо. Скрипнула дверь Синей комнаты. Хлопнула. А я сидела на холодном полу, прижавшись спиной к двери, и слушала, как бешено колотится сердце.

Сделано. Замок испорчен. Они не смогут запереться. Теперь оставалось дождаться Колина…

Он вернулся на исходе второго дня.

Закатное солнце уже золотило верхушки лип за окном, когда я услышала голоса внизу — слуги высыпали на крыльцо встречать хозяина. Лязг упряжи, ржание лошадей, хлопанье дверцы кареты. И сквозь все эти звуки — шаги. Лёгкие, быстрые, почти бегущие. Шорох юбок. Лидия спешила вниз сломя голову, забыв о мигрени, забыв обо всём на свете.

Я стояла у окна и смотрела.

Отсюда был виден кусочек подъездной дорожки: гравий, залитый золотым светом, и тень кареты у крыльца. Конюх уводил лошадей, лоснящихся от пота после долгой дороги. Слуга тащил в дом дорожный сундук, кожаный, с медными уголками. Длинные тени растекались по газону, как пролитые чернила, захватывая всё больше пространства.

Где-то внизу зазвенел смех. Звонкий, радостный, беззаботный смех Лидии. Так она не смеялась все эти два дня, пока Колин был в Лондоне. Смех влюблённой женщины, которая, наконец, дождалась…

Ужин тянулся бесконечно. Столовая сияла в свете двух дюжин свечей. Хрустальная люстра над столом, канделябры на буфете, бра в бронзовых подсвечниках на стенах — всё горело, всё сверкало, отражаясь в серебре столовых приборов, в хрустале бокалов, в полированной поверхности стола красного дерева. Парадный ужин. В честь возвращения хозяина.

— Лондон нынче просто невыносим, — говорил Колин, изящно промокая губы салфеткой. — Грязь по колено на каждом углу, экипажи еле движутся. Представьте, на Стрэнде простояли полчаса, какой-то фургон перевернулся, рассыпал бочки с солёной селёдкой прямо посреди улицы.

Он обаятельно улыбнулся. Морщинки разбежались от уголков глаз. Безупречный джентльмен, душа общества, любимец дам.

— Зато театры! — Лидия подалась вперёд, и свет свечей заиграл на её золотистых локонах. — Магазины на Бонд-стрит! Балы у герцогини Девонширской!

— Следующий сезон мы проведём там, — сказал Колин. Его пальцы скользнули по скатерти и на мгновение замерли рядом с рукой Лидии, почти касаясь, но не совсем. — Сниму дом на Гровенор-сквер. Там чудесный, тихий и респектабельный район.

Мы.

Это «мы» повисло в воздухе, как аромат духов, как дым от свечей. Я видела, как просияло лицо Лидии. Как расширились её глаза, как дрогнули губы. Она услышала то, что хотела услышать: обещание. Надежду. Будущее вдвоём.