Закон против леди (СИ) - Арниева Юлия

Мэри посмотрела на меня через плечо. На её губах мелькнула тень улыбки, первой за весь этот разговор.

— Мне не нужна награда, миледи. Мне нужно знать, что вы в безопасности. — Она отперла дверь и выскользнула в коридор.

А я несколько минут просто сидела неподвижно. Потом перевела взгляд на трость, прислонённую к прикроватному столику. Серебряный лев скалился в свете свечей, и его рубиновые глаза поблёскивали.

Пора.

Я откинула одеяло и спустила ноги на пол. Холод паркета тотчас обжёг ступни. Взяла трость в правую руку, ощутила гладкость полированного дерева под пальцами. Оттолкнулась от кровати и встала.

Нога протестовала. Тупая, ноющая боль в лодыжке. Но терпимо. Совсем не то, что в первые дни, когда любое движение отзывалось вспышкой агонии.

Шаг. Трость стукнула по паркету. Ещё шаг. Не те жалкие перемещения от кровати до ночного горшка за ширмой, которые я делала, буквально повиснув на Мэри. Настоящая ходьба. Шаг, ещё шаг, ещё. Трость отмеряла ритм, как метроном.

Я дошла до окна и остановилась, глядя наружу.

Сад тонул в сумерках. Розовые кусты превратились в тёмные силуэты, дорожки в бледные ленты между чёрными пятнами клумб. Где-то вдалеке, за деревьями, мерцали огоньки деревни: крошечные, тёплые, как светлячки в летнюю ночь. Там люди ужинали, укладывали детей спать, жили своей простой, понятной жизнью.

Развернулась. Пошла обратно: мимо кресла, мимо туалетного столика с тусклым зеркалом. К комоду у дальней стены.

Тёмное дерево, потускневшая бронзовая фурнитура, три глубоких ящика. Я выдвинула нижний и опустилась на колени, морщась от боли в ноге.

Шкатулка лежала в глубине, под стопкой старых писем и пожелтевших кружев. Небольшая, из орехового дерева, с простой латунной застёжкой. Неприметная, скромная шкатулка женщины, которая не ждала от жизни дорогих подарков.

Я достала её и открыла.

Деньги лежали сверху, завёрнутые в носовой платок. Развернула, пересчитала: семнадцать фунтов, четыре шиллинга, горсть пенсов. Карманные деньги, которые Колин выдавал каждый месяц «на булавки». Катрин тратила мало, и за три года скопилась эта сумма. Небольшая по меркам аристократии. Целое состояние по меркам простых людей.

Под деньгами украшения.

Жемчужные серьги, те самые, о которых я врала Мэри. Подарок маменьки на свадьбу. Тонкая золотая цепочка с крестиком от отца, на шестнадцатилетие. Бабушкина брошь с аметистом, единственная память о ней. Кольцо с сапфиром от брата Эдварда, на совершеннолетие.

Всё, что было у Катрин до замужества. Всё, что по закону теперь принадлежало Колину. Я перебирала украшения, и пальцы едва заметно дрожали. Не от страха, от понимания того, что собиралась сделать.

Воровство. По закону это будет называться именно так. Кража имущества у супруга. Если Колин захочет, он сможет обвинить меня, подать в суд. Использовать это как рычаг давления, как ещё один способ контроля.

Но без денег и украшений я не выживу. Не смогу заплатить за дорогу, за жильё, за еду. Не смогу нанять адвоката, подать петицию, бороться. Останусь нищей беглянкой, которую легко поймать и вернуть.

А с ними… с ними у меня есть шанс.

Я завернула деньги обратно, сложила украшения в шкатулку и закрыла крышку. Убрала её в ящик, под письма и кружева. Заберу перед самым отъездом. А пока пусть лежит.

Поднялась с колен, опираясь на трость. Боль снова вспыхнула и угасла. Ничего. Терпела и не такое.

В дверь постучали.

— Миледи? — голос Мэри. — Ужин через четверть часа. Помочь вам одеться?

Я посмотрела на своё отражение в зеркале над комодом.

Лицо Катрин было создано для миниатюрных портретов: овал, мягкие черты, большие тёмные глаза под изящным изгибом бровей. Не красавица вроде Лидии с её золотыми локонами и кукольной прелестью, но привлекательная, той тихой, неброской привлекательностью, которую замечают не сразу.

Сейчас от этой привлекательности мало что осталось. Болезнь заострила скулы, прорезала тени под глазами, превратила нежный овал в измождённую маску. Тёмные волосы, предмет тайной гордости Катрин, густые с естественной волной, теперь тускло висели спутанными прядями. Даже кожа, которую маменька всегда хвалила за фарфоровую белизну, приобрела нездоровый, землистый оттенок.

Не похоже на женщину, которая собирается бросить вызов мужу, закону, всему устройству этого мира. Но внешность обманчива. Это я знала.

— Да, Мэри. Входи.

Мэри появилась с ворохом одежды в руках: нижняя сорочка, короткий лиф, чулки, лёгкое платье. Наши глаза встретились на мгновение, быстрый взгляд, полный понимания, и она едва заметно кивнула. Уже начала. Я видела это по тому, как она мельком оглядела шкаф, комод, мысленно составляя список того, что понадобится.

Одеваться после месяца в постели оказалось испытанием.

Тело отвыкло от движения, от необходимости стоять, пока тебя одевают. Мэри помогла мне натянуть тонкую батистовую сорочку, потом мягкий лиф, поддерживающий грудь, никаких китовых усов, никакой жёсткой шнуровки, как носили матери и бабушки. Мода нынче милосердна к женским рёбрам. Лёгкая нижняя юбка, чулки, подвязки. И наконец платье, струящийся муслин с завышенной талией, застёгивающийся на спине.

Пока её ловкие пальцы справлялись с крючками, я смотрела в окно и думала о том, что ждёт впереди. Ужин. Колин и Лидия за одним столом, их взгляды, их притворство…

— Готово, госпожа.

Мэри отступила на шаг, оглядывая свою работу. Её взгляд скользнул по платью, по причёске, задержался на моём лице, и она едва заметно кивнула. Одобрение. Тёмно-зелёный муслин скрывал худобу, которую я приобрела за недели болезни, а простая, но аккуратная укладка придавала мне вид выздоравливающей, но не сломленной женщины.

— Идём, — сказала я и взяла трость.

Мэри подала мне руку, и мы вышли в коридор.

Впервые за месяц я переступила порог своей комнаты. Трость стучала по паркету, нога ныла, но я шла. Сама. На своих ногах. Коридор тянулся передо мной длинный, полутёмный, с портретами предков Колина на стенах. Их глаза, казалось, следили за каждым моим шагом. Мэри шла рядом, готовая подхватить, если оступлюсь, но я держалась. Держалась за трость, за остатки гордости.

Лестница показалась впереди — широкий пролёт, уходящий вниз, в холл, залитый вечерним светом канделябров. Я остановилась на верхней площадке, глядя вниз. Ступени уходили в полумрак, крутые, с истёртыми краями. Та самая лестница, с которой я упала. Или с которой меня столкнули. Пальцы невольно сжались на набалдашнике трости, так что серебряный лев впился в ладонь.

— Дорогая!

Голос Колина донёсся снизу, и я вздрогнула. Он стоял у подножия лестницы, глядя на меня снизу вверх. Свет канделябров падал ему на лицо, и его улыбка казалась почти тёплой.

— Позволь, я помогу тебе.

Мэри отступила, я почувствовала, как её рука исчезла с моего локтя. Конечно. При хозяине прислуга становится невидимой.

Колин поднялся ко мне, и с каждой ступенькой, которую он преодолевал, сердце билось всё быстрее. Когда он остановился рядом, я почувствовала его запах: сандал, табак, дорогой одеколон и тело Катрин отреагировало раньше разума. Мышцы окаменели, дыхание сбилось.

— Обопрись на меня.

Мы начали спускаться. Шаг. Ступенька. Ещё шаг. Его хватка была крепкой, надёжной, я не могла бы вырваться, даже если бы попыталась. Он вёл меня, как ведут лошадь под уздцы, полностью контролируя каждое движение.

— Вот так. Умница.

Голос мягкий, воркующий. Голос, которым говорят с ребёнком или с больным животным. Я стиснула зубы и продолжала идти.

На середине лестницы нога подвернулась на скользкой ступеньке. Я охнула, потеряла равновесие, и его рука мгновенно сжалась, удерживая меня. Больно. Пальцы впились в рёбра.

— Осторожнее, дорогая. — Его губы были совсем близко к моему уху, и голос стал тише, интимнее. — Мы же не хотим ещё одного несчастного случая, правда?

Угроза или забота? Невозможно было понять. Невозможно было знать наверняка. В этом и состоял его талант — держать в постоянном страхе, в постоянной неопределённости.