Закон против леди (СИ) - Арниева Юлия

Он вышел не оглядываясь. Дверь закрылась с мягким щелчком, и я ещё долго сидела неподвижно, глядя на тёмное дерево, на бронзовую ручку, на полоску света из коридора.

Рядом со мной. Каждый вечер, каждый ужин. За одним столом, над одними блюдами. Бокал вина, который он сам нальёт и подаст с улыбкой заботливого мужа. Чашка чая после десерта. Столько возможностей и никто ничего не заподозрит.

Лидия пришла ближе к вечеру, когда тени уже вытянулись по полу и Мэри зажгла свечи в канделябрах.

Она вошла без стука, как привыкла за эти недели, пока была хозяйкой положения. Но что-то в ней было не так. Не сияющая улыбка, не блеск предвкушения в глазах, а скорее, тень. Еле заметная, но всё же тень.

— Кэти!

Она опустилась в кресло у кровати, расправляя юбки привычным жестом. Сегодня на ней было платье глубокого синего цвета, почти в тон её комнате, с кремовым кружевом на декольте.

— Я слышала, доктор разрешил тебе ходить! Какая радость!

— Да. — Я показала ей трость. — С этим пока, но всё же.

— Ах, какая прелесть! — Лидия взяла трость, повертела в руках, разглядывая серебряного льва. Точь-в-точь как Колин полчаса назад, те же слова, тот же жест. — Откуда?

— Доктор Моррис дал. Говорит, отцовская.

— Как мило с его стороны.

Она вернула трость и откинулась в кресле. Непривычное, тяжелое молчание повисло между нами. Лидия не умела молчать, слова обычно сыпались из неё, как зерно из прохудившегося мешка. Но сейчас она просто сидела, теребя кружево на манжете, и смотрела куда-то в сторону, на портьеры, на камин, на что угодно, только не на меня.

— Что-то случилось? — спросила я, придавая голосу оттенок сестринской заботы.

Лидия вздохнула. Глубоко, протяжно, с той театральной печалью, которую она так хорошо умела изображать. Но сейчас, кажется, печаль была почти настоящей.

— Колин так обрадовался, когда узнал. Говорит, наконец-то ты сможешь ужинать с нами, как подобает хозяйке дома. — Она вздохнула. — Жаль только, что он сегодня после ужина уезжает.

— Уезжает?

— В Лондон. По срочным делам. Какие-то бумаги, адвокаты… — она махнула рукой. — Вернётся только через два дня.

— Бедняжка. — Я изобразила сочувствие, хотя внутри всё пело. — Тебе будет скучно без него.

— Ужасно скучно, — Лидия кивнула, не заметив ни капли иронии в моих словах. — Он так развлекал маменьку эти дни, был таким внимательным… А теперь мы остались одни. — Она помолчала, потом поправилась: — Ну, то есть… мы с тобой. Вдвоём.

— Мы справимся, — сказала я мягко. — Два дня пролетят незаметно.

— Наверное. — Лидия пожала плечами, и тоска уже начала рассеиваться, уступая место привычной беспечности. — Ладно, не буду тебя утомлять. Отдыхай. Завтра, может, погуляем в саду? Если погода позволит. Тебе нужен свежий воздух после стольких недель взаперти.

— С удовольствием.

Она поднялась, встряхнула юбками и направилась к двери. На пороге обернулась:

— Увидимся за ужином? Колин так радовался, что ты, наконец, сможешь спуститься…

— Да. До вечера.

Лидия выпорхнула из комнаты, и её лёгкие, танцующие, беспечные шаги быстро затихли в коридоре, словно она уже забыла о своей печали.

Я откинулась на подушки, чувствуя, как сердце колотится в груди. Два дня без Колина. Без его взглядов, без его «заботы», без ощущения удавки на шее. Два дня, чтобы подготовиться. Чтобы собрать всё необходимое.

Рука потянулась к шнурку звонка у изголовья кровати.

Мэри появилась через несколько минут, неся поднос с вечерним чаем. Чашка тонкого фарфора, сахарница, молочник, всё как обычно. Но я даже не взглянула на поднос.

— Поставь и закрой дверь. На ключ.

Мэри замерла. Поднос дрогнул в её руках, чашки звякнули. Но она не спросила «зачем». Поставила поднос на столик, подошла к двери и повернула ключ. Щелчок прозвучал громко в тишине комнаты.

— Подойди.

Она вернулась и встала рядом с кроватью. Свет от свечей падал на её лицо, высвечивая веснушки на носу и щеках, тревожный блеск в карих глазах. Она ждала, сцепив руки перед собой, напряжённая, настороженная.

— Мэри, — я понизила голос почти до шёпота, — мне нужна твоя помощь. И я должна предупредить: то, о чём попрошу, опасно. Для нас обеих.

— Я слушаю, госпожа.

Я помедлила, собираясь с духом. Слова, которые собиралась произнести, были точкой невозврата. Камнем, брошенным в воду. После них уже нельзя притвориться, что ничего не было.

— Мне нужно, чтобы ты собрала дорожную сумку. Небольшую, с самым необходимым. Смена белья, тёплая одежда, гребень, мыло. Ничего лишнего, ничего громоздкого. И спрячь её где-нибудь, где никто не найдёт. В конюшне, может быть. Или в саду.

— Миледи…

— И ещё. Мне нужен кто-то, кто отвезёт нас в Лондон. Надёжный человек, неболтливый. Который не побежит докладывать милорду, как только мы отъедем. Ты знаешь таких? Среди деревенских?

— Нас? — переспросила Мэри, и голос её дрогнул.

— Да. Ты поедешь со мной.

Молчание растянулось, густое, как патока. Огонь в камине выстрелил снопом искр, и Мэри вздрогнула.

— Миледи, я… — она запнулась, облизнула пересохшие губы. — Я готова.

— Мэри, я не стану тебя обманывать. Это риск. Огромный риск. Если милорд узнает раньше времени, если что-то пойдёт не так…

— Я знаю, что будет, миледи.

Её голос изменился. Стал твёрже, глуше. Она подняла на меня глаза, и в них не было страха. Была усталость, та особая усталость, которая копится годами, слой за слоем, пока не становится частью тебя.

— Три года, — сказала она тихо. — Три года я слышала… видела… — она осеклась, отвела взгляд. — Три года меняла вам простыни, когда на них была кровь. Прятала ваши синяки под пудрой перед визитами гостей. Делала примочки и варила отвары, потому что доктора звать было нельзя.

Её голос дрожал, но она продолжала:

— Я молилась каждый вечер, миледи. Каждый вечер просила Господа защитить вас. Дать вам сил. И молчала, потому что… кто бы послушал служанку? Кто бы поверил моему слову против слова лорда?

Она замолчала, тяжело дыша. В углах её глаз блестели слёзы, но она не давала им пролиться.

— Если есть шанс… — прошептала она. — Если вы можете уйти от него… я сделаю всё. Всё, что скажете.

Я смотрела на неё, на эту простую девушку с веснушчатым лицом и натруженными руками и чувствовала, как что-то сжимается в груди. Что-то, для чего не было слов.

— Делай то, что я говорю, — сказала я наконец. — Не задавай вопросов. Никому не рассказывай, даже брату. Особенно брату. Чем меньше ты знаешь, тем лучше для тебя. Если потом будут спрашивать, скажешь честно: ничего не знала, выполняла приказы госпожи.

Мэри быстро и решительно кивнула.

— Поклянись.

— Клянусь Господом Богом и Пресвятой Девой. — Она заговорила твёрже. — Никому не скажу. Ни единой живой душе. Пусть меня гром поразит, если нарушу слово.

— Хорошо.

Я чуть расслабилась, позволив напряжению отступить. Первый шаг сделан. Теперь остальные.

— Сумку соберешь завтра. И спрячешь в конюшне, там, где стоит старая гнедая кобыла, — туда редко заглядывают.

— Да, миледи.

— Насчёт извозчика… — я задумалась. — В деревне есть кто-нибудь, кто ездит в Лондон? Фермер, торговец?

Мэри наморщила лоб.

— Есть Джеб. Возит шерсть на лондонские рынки, раз в неделю. Молчаливый, угрюмый. Не из тех, кто любит почесать языком.

— Он возьмёт пассажиров? За хорошую плату?

— Думаю, да, госпожа. Если заплатить как следует.

— Хорошо. Найди его завтра. Скажи… — я подбирала слова, — скажи, что твоей госпоже нужно срочно навестить больную родственницу в Лондоне. Что дело не терпит отлагательств. Что заплатим щедро и не будем задавать лишних вопросов, если он тоже не будет.

— Поняла, госпожа.

— И Мэри…

Она замерла, уже повернувшись к двери.

— Я не забуду этого. Когда всё закончится… когда я устроюсь… ты будешь вознаграждена. Не просто жалованье, настоящая награда. Ты рискуешь ради меня. Я это помню и ценю.