Закон против леди (СИ) - Арниева Юлия

— Маменька! Вы уже здесь! Я только узнала, что карета приехала, и сразу бросилась…

Она обняла мать, расцеловала в обе щеки, защебетала о дороге, о погоде, о том, как чудесно, что маменька наконец-то выбралась. Потом повернулась ко мне, одарив той самой сияющей и фальшивой улыбкой.

— Кэти, ты сегодня лучше выглядишь! Правда, маменька? Я же говорила, она идёт на поправку.

— Да, да, — миссис Морган кивала, глядя на младшую дочь с обожанием. — Лидия так много делает для тебя, Катрин. Ведёт хозяйство, заботится о доме… Я не знаю, что бы ты без неё делала.

— Ох, маменька, это пустяки! — Лидия скромно потупилась, но я видела довольный блеск в её глазах. — Колин так много работает, ему нужна помощь. И потом, это ведь мой долг, поддержать сестру в трудную минуту.

Колин. Она произнесла его имя с особой мягкой и почти ласковой интонацией. Но миссис Морган не заметила. Или не захотела замечать.

— Какой он всё-таки замечательный человек, — вздохнула мать. — Когда он ухаживал за Катрин, я сразу поняла, вот настоящий джентльмен. Из старинного рода, с безупречными манерами, с положением в обществе… И так предан семье!

— О да, — Лидия присела на край кровати, и матрас качнулся. — Колин — само благородство. Вы не представляете, маменька, как он заботится о Кэти. Вчера специально ездил в город за особым лекарством, которое прописал доктор. А позавчера лично проверял, достаточно ли тепло в её комнате.

Ложь. Наглая, беззастенчивая ложь. Колин не заходил ко мне уже несколько дней. А лекарство, тот самый флакон лауданума, он принёс совсем не из заботы.

Но я молчала. Улыбалась. Кивала.

Потому что в эту минуту я окончательно поняла: рассказывать им правду бесполезно. Абсолютно, совершенно бесполезно.

Если я скажу маменьке, что Колин бьёт меня, она не поверит. Решит, что я преувеличиваю, что я сама виновата, что я плохая жена, которая не умеет угодить мужу. «Мужчины иногда бывают резки, дитя моё. Нужно уметь быть покорной».

Если я скажу, что Колин спит с Лидией, она придёт в ужас. Не от его поведения, а от моих слов. «Как ты смеешь клеветать на сестру! Как ты смеешь порочить благородного человека! Ты явно повредилась рассудком от болезни».

А если я расскажу о своих подозрениях, о том, что Колин, возможно, хочет избавиться от меня, чтобы жениться на Лидии, меня объявят сумасшедшей. Запрут в комнате. А может, и в лечебнице. Истеричная жена, которая выдумывает небылицы, чтобы опорочить любящего мужа.

И Лидия… Лидия не поверит тем более.

Она влюблена. Влюблена в Колина, в его красивые слова, в его подарки, в мечту стать виконтессой. Она видит то, что хочет видеть: благородного, страдающего человека, запертого в браке с нелюбимой женщиной. Она не знает о побоях. Не знает о сломанном ребре, о синяках, которые Катрин прятала под длинными рукавами.

А если бы и знала, то нашла бы оправдание. «Бедняжка Колин, ему так тяжело с этой унылой Кэти. Она наверняка сама его провоцирует».

Нет. Предупреждать их бессмысленно. Они не поверят и навредят мне. Слава сумасшедшей погубит любые мои планы. Никто не станет слушать безумную женщину. Никто не примет её петицию всерьёз.

Поэтому я буду молчать. Улыбаться. Кивать. Играть роль благодарной больной жены. И действовать.

— … правда, Кэти?

Голос Лидии вырвал меня из мыслей. Я моргнула.

— Прости, я задумалась. Что ты сказала?

— Я говорю, какой Колин внимательный. Правда?

— О да, — я улыбнулась. — Внимательный.

Дверь открылась в третий раз, и на пороге появился он.

Колин.

В руках букет. Розы, пышные, алые, с капельками воды на лепестках. Должно быть, только что из оранжереи.

— Дамы, — он слегка поклонился, и улыбка на его лице была безупречной. Заботливый муж. Радушный хозяин. Идеальный джентльмен. — Миссис Морган, какая радость видеть вас в нашем доме. Надеюсь, дорога была не слишком утомительной?

— О, лорд Роксбери! — Маменька привстала в реверансе, раскрасневшись от удовольствия. — Как любезно с вашей стороны! Дорога была прекрасной, просто прекрасной.

— Я принёс цветы для своей дорогой жены, — Колин шагнул к кровати и положил букет мне на колени. Розы были тяжёлыми, влажными, с острыми шипами, которые кололи даже сквозь одеяло. — Катрин, милая, как ты себя чувствуешь?

Его светлые, холодные, оценивающие глаза смотрели на меня. Совсем не так, как звучал его голос.

— Лучше, благодарю, — я погладила лепестки розы. — Какие красивые цветы.

— Ничто не сравнится с твоей красотой, дорогая.

Миссис Морган тихо ахнула от умиления. Лидия улыбалась, но я заметила, как дрогнули её губы, как на мгновение потемнели глаза. Ревность? Или просто раздражение, что Колин играет свою роль слишком убедительно?

— Вы так добры к нашей Катрин, — маменька прижала руки к груди. — Я всегда говорила, она вышла замуж за настоящего джентльмена. Настоящего!

— Вы мне льстите, миссис Морган.

Колин улыбнулся, той самой улыбкой, от которой таяли женщины на балах. Потом повернулся к Лидии:

— Я пришёл напомнить, что ужин будет подан через четверть часа. Миссис Морган, вы окажете нам честь?

— О, разумеется! — Маменька вскочила, встряхивая юбками. — Конечно, конечно. Бедная Катрин, ты отдыхай, набирайся сил. Мы ещё поговорим завтра.

Она наклонилась, снова коснулась губами моего лба, тот же сухой, формальный поцелуй. Лидия помахала рукой от двери. Колин задержался на мгновение, и его острый как лезвие взгляд быстро скользнул по мне.

— Спокойной ночи, дорогая. Не забудь принять капли, если боль будет мешать спать.

Капли. Лауданум. Напоминание.

— Не забуду, — сказала я.

Дверь закрылась, и я, наконец, осталась одна…

Глава 8

Семь дней. Целую неделю маменька гостила в Роксбери-холле, и каждый день тянулся бесконечно.

Она и Лидия почти не покидали моих покоев, считая своим долгом развлекать больную. Сидели у кровати часами, щебетали о пустяках, перебирали сплетни, обсуждали моду и знакомых. Маменька вспоминала молодость, как познакомилась с отцом на балу, как он ухаживал за ней целый сезон, как сделал предложение под цветущей яблоней в саду. Лидия рассказывала о балах прошлого сезона, о платьях, о том, кто с кем танцевал и кто, на кого смотрел. Они пили чай из моего сервиза, ели миндальное печенье, которое приносила Мэри, и смотрели на меня с той снисходительной заботой, с какой смотрят на больного ребёнка или захромавшую лошадь.

А я улыбалась. Кивала. Вставляла «как интересно» и «надо же» в нужных местах. Маска держалась, но под ней я медленно сходила с ума.

Не от скуки, к скуке я привыкла за эти недели неподвижности. От невозможности действовать. От понимания, что каждый час, проведённый в пустой болтовне, — это час, украденный у моего плана. Записка Колина лежала в шкатулке Лидии, ждала своего часа, а я сидела и слушала, как маменька в третий раз пересказывает историю о своём свадебном платье.

— … и кружево было брюссельское, настоящее, не то что сейчас продают. Отец заплатил за него целое состояние, но сказал: для моей девочки ничего не жалко. Ах, какие были времена…

Я кивала, глядя в окно, где серые облака ползли по серому небу.

Ночи были не лучше дней.

Маменьку поселили в Зелёной комнате, достаточно далеко от моих покоев, чтобы не слышать, если я вдруг застону от боли ночью, но достаточно близко, чтобы её присутствие ощущалось повсюду. Слуги суетились, готовя особые блюда для гостьи. Колин играл роль безупречного хозяина: учтивого, внимательного, щедрого. За ужином, который мне всё ещё приносили в комнату, я слышала их приглушённый смех внизу, звон бокалов, обрывки разговоров.

А по ночам тишина.

Я заметила это в первую же ночь маменькиного визита. Лежала без сна, как обычно, прислушиваясь к звукам дома, и вдруг поняла: чего-то не хватает. Никаких осторожных шагов в коридоре после полуночи. Никакого еле слышного скрипа половиц. Никакого щелчка двери, открывающейся и закрывающейся.