Третья леди Аргайла (СИ) - Якимова Илона

Шли с попутным ветром и мощью в руках Кемпбеллов на веслах, не шли — летели. И все это время Кэт молчала и молча куталась в плед, словно ей все время было холодно, вздрагивала от любых прикосновений, даже и от прикосновений Сорчи. А от берега добирались домой уже верхами, Рой, невзирая на все ее вздрагивания, усадил на коня перед собой. Тут она и спросила о том, что не давало покоя ей, когда поняла, что ее-то спасли:

— Рой, но ты преступил волю королевы, так?

— Какое мне дело до королевы, если надо спасать жену.

— Она гневаться будет.

— А, это пускай. Женщинам идет, когда они злятся… у них кровь тогда от бешеной матки отливает к лицу. Становятся менее склочными. Босуэлла, видишь ли, нет при дворе, объезжать ее некому — она и дуркует…

— Она же хотела от тебя мира…

— Ну, вот такой у меня мир.

Хорошо, что сейчас не вижу его лица, думала Кэт, при этих словах, потому что волчья усмешка на его лице порой бывала истинно страшной. Она видела — там, где случилась смерть Даннивега.

— А кому не нравится, хоть бы и королеве, пусть свой устанавливает… если сможет, — завершил Аргайл.

Сколько же невинных жертв стоило ее освобождение…

— Как ты нашел меня?

Помолчал, потом заговорил, словно не желая касаться дел, прошедших уже:

— Ты… задала задачу. Тебя нашел Тролль. И Сорча, которой повезло остаться в живых. И те в Даннивеге, кому я кишки на кулак намотал слегка, и они сдали мне своего.

Кэт содрогнулась, представив, что он устроил в Даннивеге.

— Да не дергайся ты так, Маклин… эти люди искалечили тебя, а ты их жалеешь. Глупая жалость — плохое подспорье человеку в наших краях, — он помолчал, потом продолжил с усмешкой. — Этот твой… Даннивег был мне слегка сродни. Шеймус Даннивег, отец его, женат был на моей тетке Агнесс, тому уж довольно покойной, но этого прижил не от нее, потому не стал возражать, когда я сказал, что с ним сделаю… вот уж Шеймус струхнул, когда мы ни с того ни с сего высадились на берег. Тут и не только сына — мать родную продашь… но он послал со мной полдюжины своих, чтоб они забрали тело домой.

И снова молчание, чтобы дать Кэтрин время успокоиться:

— В тот день, как ты ушла, Тролль выл как больной. Несколько часов подряд, словно подыхал от тоски. Думаю, ежели помру — он и меня станет не так оплакивать… А когда я выпустил его из псарни — начал метаться по двору, по дому, Фрейя с ним… искали тебя, котятки. И тогда я спустил их за ворота и сел в седло… А потом — сама понимаешь — уже не составило труда найти Йана и Сорчу.

Кэт сидела молча, сжавшись в его объятиях, и слезы сами лились по замершему лицу. Прижал чуть крепче, больше ничего не сказал. Ничего! А мог бы… она в полной мере заслужила любые упреки, любые наказания, но не сказал ничего, напротив, держал в руках, как хрупкую драгоценность.

После визита Аргайла в Ларгибан из живых там остались только дикие овцы да стервятники. Аргайл успел и управил всё, кроме одного: Дональд Ду Макдональд отбыл с Кинтайра накануне вторжения Аргайла, и впрямь не став дожидаться справедливого возмездия.

Черный Доналл остался жив.

Глава 50

Аргайл, Инверери, сентябрь 1545

Сидела графиня Аргайл на бережку, смотрела на волны Арея. Но не было тех волн на реке, а все они были в душе ее. Девчонка Агнесс, приставленная к ней, собирала окрест то последние полевые маргаритки, то прутики, то камушки красивые, приносила, совала в руки Кэт. Чтоб не обидеть ребенка, Кэт делала вид, что рассматривает. Жизнь катилась мимо нее как та вода, не затрагивая. Иногда приходила Сорча — звать обратно или спросить что по хозяйству, иногда приходил Аргайл, молча располагаясь близ нее лежать на земле и смотреть в небо, иногда прибегал Тролль — клал голову на колени и говорил «уфф». Тролля она особенно привечала.

А иногда заходил и мастер Аргайл. Что было известно Арчи о подробностях ее пленения, Кэт не знала, а он сам не расспрашивал. Оно и к лучшему, не было у Кэтрин сил обсуждать случившееся. Хорошо одно, на губы его и ресницы смотрела уже как на пустое место. После плена к Арчи всё у нее как отрезало. Брат — и брат, один из кузенов. А к Колину она и впрямь относилась немного как к сыну, хотя ростом тот был тоже выше нее.

Вспоминать не хотела, а все равно мыслями возвращалась к тому, что пережила. Бесконечно думала: ну почему, ну как могла она не сказать мужу, скольких бы несчастий избежали тогда они? Сколько бы людей осталось в живых… Бесконечное горе душевных терзаний: почему нельзя прожить этот день заново, правильно, как и следовало?

И вот и в тот раз Арчи пришел, притащил мачехе кусок пирога с яблоками, оделил и девчонку Агнесс. Арчи терзаний душевных, сомнений и всего такого не разумел и полагал, что мачеха горюет просто из-за пленения. Женщины — они же нервный народ, квохчут обычно почем зря. Сел рядом, выдал пирог в тряпице, подбодрил:

— Леди Кэт, да не убивайся ты так… оно было, да и прошло. А кого не достали еще — так тех достанем, вот те крест, хочешь, поклянусь?

Но мачеха не захотела клятвы на кресте. Она никак не могла уложить в себе то, что сделал, как поступил Рой — приняв ее позор и скрыв его. Это было настолько неверно, настолько противоречило всему обычному: и поведению мужчин, и воспитанию самой Кэт, что казалось каким-то сложным подвохом. Думала об этом, не переставая… И вот теперь, вместо благодарности за гостинец, Кэт подняла пустые глаза на пасынка, задала ужасный вопрос:

— А что бы ты сделал, Арчи, если бы меня обесчестили?

Мастер Аргайл поперхнулся пирогом и положил остаток в салфетку. Глянул на мачеху: не ослышался? Нет, не ослышался. Мастер Аргайл думал недолго, выразился конкретно:

— Сперва убил бы его, понятно. Потом тебя, чтоб не мучилась. А потом и сам… горевал бы сильно.

Вот, думала Кэт, вот тебе и та разница между ними, в их любви, что ты никак не могла уловить. Кушай, не подавись любовью. Как он — тем пирогом с яблоками.

— Но ведь это пустой разговор, Кэт, мы ж успели.

Успели, да. С отчетливой прямотой она видела, что никогда не сможет поверить Арчи свою беду, даже если б решилась. Просто потому что он — не Аргайл.

— Не надо тебе и рассуждать об этом. Это ж такое дело, что потом жить не захочешь.

Так я и не хочу, Арчи — хотелось заорать, да ты не видишь! Но молчала, понимала: этот пожалеет очень на свой манер. А еще понимала: коли б любил по-настоящему, так изуверски не сказал бы. Молод еще понимать, что к чему, жизнь не била. Вот Рой — тот понимает.

Кэт знала, что такова судьба любой женщины на войне, ежели та попадется врагу. Она не пережила ничего необычного, более того, чтоб пережить подобное, не надобно и войны. И то, что она не какая-нибудь фермерша, а дочь Мор Маклина, ничего не меняло. А всё равно никак не укладывалось в голове. Если ты не видишь, Маклин, оно не значит, что этого нет — говорил муж. Сорча считала, что Кэт слишком убивается, что женская доля такова, и Христос даст ей сил пережить — раз Аргайл столь милосерден, то надо этим и пользоваться, и жить дальше, как ничего не было, и забыть.

Забыть? Разве это можно забыть? Кэт завидовала умеющим забывать, и первый раз ее не спасала вера — она грешила неверием. Господь ведь не возвращает чистоту тела в этой жизни, он возвращает чистоту духа, если ты достойна того, после Страшного суда.

А еще подлая мысль приходила в ее больную голову раз за разом, и Кэт начинала истерически рыдать всякий раз над этим соображением. Нет ничего необычного в насилии над женщиной вражеского клана. И каждый второй, если не первый, из тех, кто окружает ее здесь, в Инверери, неоднократно ходил с Аргайлом в набег. То есть, каждый второй, если не первый… Комок в горле… И миляга-красавчик Арчи? И… сам Аргайл? Кэт понимала, что не хочет знать правду. Этой правды от Роя — а она почти не сомневалась в том, что услышит — она бы не перенесла. Именно теперь, после случившегося, не перенесла бы мысли, что и он может пытать беззащитного человека, женщину, подобным образом. И она начинала бояться всех мужчин, и даже Роя, да, даже Роя.