Неисправная Анна. Книга 2 (СИ) - Алатова Тата

— Он считает, что на чужие пороки лучше глядеть с галерки, — выдавливает из себя Феофан.

— Каких широких взглядов ваш отец, — поражается она. Но рыжий жандарм не поддерживает ее легкого тона.

— Аглая Верескова — богиня! — с величайшей убежденностью заявляет он. — Я видел ее лишь однажды, на благотворительной пьесе. Билеты на ее спектакли стоят немыслимых денег!

— В каком театре она служила? — уточняет Анна.

— В «Декадансе» графа Данилевского.

Ох уж этот граф Данилевский! Если его владение весьма сомнительным казино «Элизиум» не афишируется, то с театром, очевидно, дело обстоит иначе.

— Она была примой, — с горечью добавляет Феофан, — блистала так, что даже император приходил поглядеть на ее Катерину… По слухам, поклонники стрелялись ради нее, бросали к ее ногам состояния…

— Ей действительно вырезали сердце? — сомневается Анна. — Или городовые преувеличили?

— Посмотрим, Анна Владимировна, — Медников выглядывает в окно, — вон уже Исаакий, стало быть, вот-вот приедем.

Актриса Верескова занимала отдельный особняк на набережной Мойки, скрытый за высоким неприветливым забором. Они идут за молчаливым старым приставом по просторному двору и входят внутрь. Их встречает огромная театральная афиша, на которой героиня прижимает к груди камелии. Анна замирает, потрясенная невероятной красотой женщины и бьющей из нее даже с рисунка энергией. Медников трогает ее за плечо, и они поднимаются по покрытой торжественными бордовыми коврами лестнице.

Сладковатый, удушливый запах гниения подстерегает их уже на верхних ступенях, и Медников теряет весь свой азарт, замедляется. Анна вспоминает, как его выворачивало наизнанку в вагоне, и просит:

— Побудьте пока здесь. Мы с Феофаном позовем вас, когда сделаем снимки.

— Я ведь должен научиться, — с вымученным мужеством возражает Медников.

Она не знает, поможет ли, но крепко берет его за руку, и дальше они двигаются совсем едва-едва, позволяя себе привыкнуть к запаху.

Двери в спальню — нараспашку.

— Лилии, — говорит Анна, надеясь, что молодому сыщику станет легче. Это не зловоние разлагающегося тела, это зловоние цветов, которые здесь повсюду. Ее завораживает невообразимая готическая эстетика убранства: истекающие воском свечи, разбросанные по алому ковру белоснежные лилии.

— Анечка, — патологоанатом Озеров появляется из-за полога кровати, — я покамест ничего не трогал. Подите сюда, это просто потрясающе красиво.

— Красиво? — не верит она своим ушам. Разве так говорят об убийстве? Осторожно ступая по хрупким цветам, Анна просит:

— Феофан, откройте, пожалуйста окно.

Белье на кровати — черное.

Платье на женщине — белое, свадебное. Свободное, в античном стиле, оно драпирует мягкими складками роскошную, пышную фигуру. Руки раскинуты в стороны, но не по-библейски, а так, будто женщина готова взлететь.

Длинные черные волосы распущены и художественно уложены вокруг головы.

Лицо красавицы, застывшее, будто живое, уже тронуто первым увяданием — кажется, Верескова приближалась к сорокалетию. У Анны сердце обрывается при виде улыбки на ярко накрашенных губах — мечтательной, влюбленной. Как будто она собиралась на свидание с пылким кавалером, а не в объятия смерти.

Блеск крупных бриллиантов в ушах и на шее преломляется в свете свечей.

А вот на груди…

Анна склоняется ниже, ловит запах пряных духов и вглядывается в овальную прорезь на лифе. Она отделана изящным кружевом — работа умелой портнихи. А внутри этой кружевного обрамления — патиновая латунь. Механическое сердце, переплетение тончайших узоров, из которого льется совсем тихая, какая-то щемящая мелодия.

Эта картина сводит с ума густотой запахов и красок, кажется театральным представлением, где прима всë еще поражает своих зрителей. Оглушительный и прощальный бенефис.

— И ни одной капли крови, — голос Озерова грубым резким аккордом заглушает тихую музыку.

— Что? — Анна выпрямляется. Впервые в жизни ее больше всего заинтересовал не механизм, а зрелище целиком.

— Кто-то разрезал кожу, рассек грудину, расширил рану и вынул сердце, — поясняет Озеров. — Конечно, жертва уже была мертва к этому времени — посмотрите на ее улыбку. Но всë равно это невозможно проделать, не оставив следов. Как только вы извлечете механизм, я осмотрю полость и смогу сказать, какими инструментами орудовал убийца и какими навыками в области хирургии он обладал.

— Сначала мне надо сделать снимки.

— Конечно, Анечка, конечно. И обратите внимание на ее лицо — нет признаков трупного разложения, щеки не ввалились, цвет кожи не землистый… Полагаю, раствор соли тяжелых металлов. Не полноценное бальзамирование, а так, легкий консервант. Замедляет изменения на пять-шесть часов, не более.

— И что это значит? — слабым голосом спрашивает несчастный Медников, который всë же отыскал в себе сыщика.

— А это уж вам решать, что, — хмыкает Озеров. — Мое дело — дать описания, а не строить догадки.

— Наум Матвеевич, — укоризненно тянет Анна.

— Это значит, что наш убийца кое-что понимает в трупах, — поясняет патологоанатом. — Такой раствор в любой аптеке не купишь, да и работать с ним опасно — ядовит.

— Ваш коллега? — тут же хватается за эту мысль Медников.

— Не обязательно. Возможно, просто любознательный мужчина.

— Точно мужчина?

— Ну или несколько женщин. Тело сюда принесли, поскольку сердце вынимали явно в другом месте. А наша актриса — дама крупная, с формами.

С открытыми окнами дышать в спальне легче. Удрученный едва не до слез Феофан задувает свечи, однако лилии не решается убрать — вдруг они понадобятся на снимках.

— Вот как уходят легенды, — бормочет он себе под нос.

Пока Анна устанавливает фотоматон, Медников подкрадывается к кровати и заглядывает за полог.

— Наум Матвеевич, — после долгого молчания спрашивает он, — а платье что же, специально так пошили? С дырой в груди?

— И фасон, вероятно, выбрали намеренно. Затягивать на трупе корсет — то еще удовольствие.

— Значит, ищем портниху, — делает себе зарубку на память Медников. — А краски на лице? Она могла их нанести сама или это тоже наш претенциозный убийца?

— Краски у нас театральный грим, похоже. Тут исследовать надо — если поверх спирта нанесено, то убийца потрудился. Ну а коли нет, то черт его знает. Может, и сама жертва спозаранку.

— Когда она умерла?

— Сегодня, — задумчиво отвечает Озеров. — От четырех до восьми часов назад, точнее скажу после вскрытия.

— Феофан, позовите пристава, пожалуйста, — просит Медников. Он уже вполне вольготно прохаживается по спальне, заглядывает в ящики и шкатулки. — Театральным гримом весь туалетный столик завален…

— И всë это придется тащить к себе, — ворчит Озеров.

— А где прислуга? — озадачивается вдруг Медников. — Не сама же прима себе обеды стряпала? Отчего особняк пустой?

Ответов, конечно, нет ни у кого.

Анна привычно щелкает пружинным затвором и ловит себя на том, что вопреки здравому смыслу любуется красотой актрисы.

Возвращаются Феофан с приставом, и Медников немедленно приступает к новым вопросам:

— Кто вызвал полицию?

— Так мальчишка-посыльный, — лениво отвечает пристав. — Прибежал с запиской к околоточному участку на углу.

— Удивительное дело, — с вернувшимся восхищением присвистывает Медников. — Экий услужливый убивец, и посыльного не поленился отправить… И где записка? Кто ее отправил?

Пристав протягивает карточку, и Медников читает вслух:

— Актриса Вересова лежит мертвой в собственном особняке на Мойке… Хм, почерк хороший, ошибок нет… Мальчишку-посыльного задержали?

— В околотке кукует.

— Ну пусть еще покукует…

Они приступают к обыску, а Анна возится и возится, ей хочется запечатлеть всë: и мечтательную улыбку, и расположение лилий на подоле, и кружево на груди. Но пластины подходят к концу, и приходится складывать фотоматон обратно в ящик.