Неисправная Анна. Книга 2 (СИ) - Алатова Тата

И вот наконец — всë еще поющее механическое сердце.

— Хотите, я выну? — предлагает Озеров.

— Я сама, — Анна осторожно запускает руку в полость, стараясь не думать, что ее пальцы внутри мертвой женщины, и цепляет ногтями тонкие переплетения.

Размером с женский кулак, сердце покрыто благородной патиной, которая делает металл похожим на старое золото. Филигранная гравировка изображает всë те же навязчивые лилии. Внутри — крохотные шестеренки, сцепленные зубьями. Они медленно вращаются, повинуясь заводу. Валик с крошечными штифтами задевает язычки металлического гребня, рождая грустную мелодию.

А в центре — крупный кровавый рубин в форме слезы.

— Бог мой, — шепчет Анна, — это работа не механика, а ювелира. Художника, если хотите!

В прежние времена она бы и сама смогла определить мастера, но теперь понятия не имеет, кто и на что способен в этом городе.

Однако она знает, где это выяснить. Придется вернуться к ростовщику Ермилову. Только вот… чтобы оценить качество гравировки, подлинность камня, манеру мастера — ему понадобится настоящее механическое сердце. На снимке многого не увидеть, не прочувствовать. Стало быть…

Анна чуть поглаживает латунные лилии.

Стало быть, Ермилову надобно отнести само латунное сердце.

Глава 19

Анна возвращается в контору первой — Медникову с Феофаном еще предстоит завершить обыск, допросить мальчишку-посыльного, найти дворников и соседей, чтобы разузнать о прислуге, а потом отправиться в театр. Обоим суждено вернуться домой глубоким вечером.

Вместе с Озеровым она забирается в пар-экипаж, в задней части которого с ними едет мертвое тело.

— Шикарная смерть, — вздыхает патологоанатом. — А всë ж едино: потом ты трясешься в труповозке, и старый циник вроде меня вскроет твое нутро.

Анна кладет руку на фотоматон. Как бы то ни было, вся эта красота запечатлена и найдет свое место в полицейских архивах.

Эта мысль странным образом ее успокаивает, и остаток пути они с Наумом Матвеевичем проводят в бурном обсуждении того, что могло сподвигнуть убийцу создать такие декорации.

Анна уверена: это дело отвергнутого любовника, который прямо кричит о бессердечии актрисы. Озеров не согласен с тем, что убийца был действительно влюблен в актрису, он настаивает на том, что всë дело — в его тщеславии.

— Это акт самолюбования, Анечка, — заверяет он. — Перед нами нарцисс, жаждущий внимания к своей персоне.

— Может, и так, — в конце концов сдается она. — Я всë равно так и не научилась разбираться в человеческих душах.

— Дело это нехитрое, — наставляет ее Озеров, — люди только и делают, что кричат о своих чувствах. Слушающий да услышит.

— Мне кажется, они молчат, — грустно признается Анна. — Просто застегивают свои черные сюртуки на все пуговицы и выдают тебе одну загадку за другой.

— Но ведь вы из тех, кто любит отгадывать, — смеется старик. — Анечка, вам не приходило в голову, что загадки — всего лишь крючок, на который легче легкого подцепить такую юркую рыбешку, как вы?

Она смотрит на него изумленно: вот уж незавидный улов!

Едва оставив механическое сердце в мастерской, Анна тут же, не размениваясь на строгие внушения Пете, несется наверх. Ей нужен Прохоров, но его, как назло, нет в сыщицком кабинете.

— В допросной, — подсказывает Бардасов, по уши погруженный в какие-то справки, — Аграфену всë пытается разговорить. Вот уж досталась ему каменюка, только молчит да глазами зыркает.

Анна протяжно вздыхает: в допросную не ворваться без очень веской причины, это она уже усвоила. Помаявшись еще немного, она решительно стучит в дверь напротив.

Дождавшись начальственного «войдите», она немедленно просачивается внутрь.

— Александр Дмитриевич, мне правда очень нужно! — выпаливает с порога.

Он поднимает голову от пухлого досье и сдвигает брови:

— А я уже отказал вам в чем-то? И в чем именно?

— Еще нет, — она стремительно усаживается на стул перед ним и складывает руки на коленях. — Выдайте мне жандарма, пожалуйста, чтобы я смогла съездить с ним к ростовщику Ермилову. Мне надо показать одну вещицу по делу актрисы Вересковой.

— Собираетесь тащить улику в сомнительную лавку?

— А как, по-вашему, он проведет экспертизу здесь? Разве у нас есть инструменты для оценки ювелирных изделий?

— Я еще не успел получить никакой информации по этому делу, но скажите мне: это действительно необходимо?

— Нам нужно найти мастера, сделавшего это латунное сердце. Там филигрань, которая может вывести нас на след!

Он захлопывает досье, откидывается на спинке стула, и ничегошеньки не разобрать на его лице.

— Когда-то, — произносит он тихо, — юная Анечка Аристова подробно рассказывала неопытному наследнику ювелира Саше Баскову о том, кто на что горазд в этом ремесле.

— Я знала это, потому что частенько сбывала краденое, — Анна не понимает, к чему эти ненужные воспоминания. — Разбираться в драгоценностях меня учил не отец.

— Конечно, — он легко встает, кидает папку в верхний ящик, закрывает на ключ. — Я сам с тобой съезжу.

— К Ермилову? — изумляется она. — Саш, да тебе не по чину вовсе.

— А ты думаешь, я только для кабинетов гожусь?

— Я думаю, что вам, Александр Дмитриевич, порой очень скучно, — бормочет Анна ему вслед. — Да погодите вы! Я хоть кровь и сукровицу с латуни очищу. А то что подумают обо мне приличные жулики?

— Очищайте, Анна Владимировна, я подожду. Заодно расскажете мне, что там с Вересковой. Уже предчувствую, что газетчики просто с ума сойдут, — это же любимая прима Петербурга.

— Только не говорите мне, что вы тоже театрал, — посмеивается Анна, спускаясь за ним по лестнице.

— Я? Да я даже афиши не успеваю читать! А вот маменька у меня любительница приезжать на театральные сезоны, в «Декаданс» я лично для нее ложу у Данилевского клянчил… Да непременно ту, в которой сам государь сиживал. Между нами говоря, наш шустрый граф специально всех путает, вздувая цены на билеты до небес. Его послушать, так государь на всех креслах в его театре пересидел…

Они входят в мастерскую, где Голубев с Петей уже вооружились лупами и склонились над латунным сердцем на верстаке.

— А вы, Пëтр Алексеевич, наказаны, — строго говорит Анна. — Ступайте в угол.

Мальчишка стремительно выпрямляет и хлопает густыми ресницами.

— Я только посмотреть! — возмущается он. — Виктор Степанович вот тоже любопытствовал.

— Ого, как тут строго, — веселится Архаров. И Анна спохватывается: ни к чему отчитывать болтуна при начальстве.

— Александр Дмитриевич, и вы здесь! — Петя бочком-бочком возвращается к своему столу и принимается старательно чистить какие-то инструменты.

— Что думаете? — спрашивает Анна у Голубева, кивая на сердце.

— Затейливая вещица… Посмотрите на эту гравировку — кропотливая работа.

— Кропотливая, — соглашается Анна, направляя на сердце свет и доставая инструменты. — Сколько времени займет изготовить такую?

— Я бы сказал, месяцы. Но надо учитывать, сколько человек трудилось. Тут ведь понадобились бы ювелир, механик и гравер…

— Какой терпеливый убийца нам достался, — замечает Анна и начинает рассказывать, что они увидели в особняке Вересковой.

Петя тут же забывает о том, что притворялся очень занятым человеком, и слушает, открыв рот. Архаров, наоборот, всë больше мрачнеет.

— Сумасшедший, — выдвигает он свою версию. — Хуже нет, когда преступник — сумасшедший. Таких ловить хуже всего.

На улице уже темнеет, когда Анна снова забирается в пар-экипаж. Что за день такой — сплошные разъезды!

— Как вас приняли жандармы? — вспоминает Архаров.

— По-семейному, — рапортует она. — Я у них ценный болтик утащила, но не волнуйтесь, всë по протоколу и под роспись. А вы получили свое досье на Ширмоху?

— Получил, — отвечает Архаров, — да только полковник Вельский меня надул. Ничего особо полезного там нету… А было бы, они бы давно сию птичку сами изловили. Так что вы там не очень старайтесь, эти мошенники в мундирах того не стоят.