ТРОМ - Филатова Татьяна

– Только утром? Вы же можете успеть вернуться и до утра, – возмутилась Ширин, не желая надолго опускать отца и старшего брата.

– Ночью опасно идти, а мы без лошади, – ответил отец, – мы будем вынуждены провести эту ночь там, с мамой…

Когда Ширин с Тереком вошли в дом, и отец убедился, что тот закрыт изнутри, он и Дарет выдвинулись в путь. За их полем был большой зеленый холм, покрытый мягкой травой, перейдя который они увидели на горизонте скалы и пещеры. Дарет знал о них: в детстве он вместе с Тереком играл на этом холме и видел эти скалы, но подходить к ним мальчикам было строго запрещено. В одной из них покоились предки их матери, в другой – отца. Возможно, что и другие люди хоронили здесь своих близких: Дарет этого не знал наверняка, как не знал и того, часто ли вообще здесь кто-то бывает, ведь так близко он подходил к этим пещерам впервые в своей жизни.

Вся дорога заняла около двух часов. Солнце постепенно двигалось к своему закату, окрашивая зеленую траву под ногами в багровый оттенок. Такая же багровая зелень осталась на поле в том месте, где человек со шрамом лишил жизни матушку Дарета.

Все то время, пока они шли, они молчали: отец и сын молча везли телегу с грузом. Их дорогой груз… Дарет видел, как тяжело было отцу тащить телегу, однако душе его тогда было намного тяжелее, чем телу, ведь часть его души сейчас лежала за его спиной, замотанная в свой последний наряд. Дарет не знал, что сказать отцу, зато отец знал, что сказать своему старшему сыну. Знал, что, вот только не знал как.

Когда солнце еще немного освещало верхушки скал, они дошли к нужной им пещере. Дарет не мог понять, как его отец здесь ориентировался, но тот без сомнений указал именно на нужное им место, и лишь у пещеры они прервали молчание.

Вход в пещеру был привален огромным камнем, который даже Дарет – самый сильный и крепкий в семье, с трудом смог сдвинуть с места. Отец хотел ему помочь, но сын сказал, что справится сам, хотя он и не совсем был уверен, что ему одному это было под силу: Дарет просто хотел, чтобы отец отдохнул, потому что тот выглядел очень уставшим. В отличие от своих детей, он дал волю чувствам лишь единожды: тогда, стоя у окна, когда только занес тело жены в дом, и Дарет понимал, что отец изводил себя мыслями о потере.

Не сразу, но все же он смог сдвинуть камень. Воздух в пещере был сырой и затхлый, но на другое Дарет и не рассчитывал. Солнце стремительно садилось, однако в пещере было темно даже тогда, когда оно стояло в зените. Отец занес внутрь дрова, весьма быстро разжег костер немного дальше от входа, и Дарет наконец-то смог разглядеть каменную комнату изнутри: она была достаточно большой, а на земле лежало множество небольших камней. Сама пещера находилась внутри большой скалы, поэтому и пол, и стены ее были из камня. В дальней стене Дарет увидел высеченные отверстия, большинство из которых были плотно закрыты камнями, но одно пустовало…

– Это для мамы? – печально спросил Дарет.

– Да, – ответил отец, – пойдем, скоро наступит ночь.

Они вышли на улицу, подошли к замотанному в саван телу. Отец положил на него свои руки, склонился и прошептал: «Прости…» Они бережно отнесли тело в пещеру, положили в приготовленное для него место и заложили его камнями так плотно, чтобы никто не смог нарушить покой почившей. Все это было сделано тихо, без слов и без слез. Но каждый из двух мужчин рыдал внутри себя, словно малое дитя.

Отец попросил Дарета помочь ему заложить изнутри вход в пещеру теми разбросанными камнями, что были покрупнее, чтобы ночью к ним не смогли пробраться дикие звери. Сделав это, они сели у костра и достали хлеб, который ели без аппетита. Все это время рядом с отцом лежал тот самый большой молоток, который он взял из дома: Дарет все еще не мог понять, для чего. Тишину прерывал лишь треск бревен, которые, сгорая, извергали из себя яркие огоньки искр, отбрасывая на стены пещеры различные бесформенные тени – весьма мрачное зрелище, особенно для места, где лежат покойники.

Думать о чем-то другом у Дарета не получалось: он пытался осознать утрату, но все случившееся казалось ему необычным страшным сном, от которого он вскоре обязательно должен пробудиться. Он поднес руку к огню, надеясь, что жар ему не будет ощутим, но огонь укусил его ладонь, и Дарет перевел свой взгляд с костра на ярко освещенное лицо отца, находившееся напротив него. Впервые за этот день он смог разглядеть его глаза, наполненные отчаянием, болью и даже страхом.

– Поговори со мной, – сказал ему Дарет. Тот ответил:

– Поговорю, сынок, обязательно поговорю, только не знаю, как начать разговор…

– Дело в маме? – спросил сын. – Ты не можешь говорить из-за переживаний? Отец, мне тоже тяжело, я не знаю, какие слова сейчас будут правильными, но…

– Дарет, – перебил его отец, – дело не только в маме.

– А в ком еще?

Отец повернул голову в сторону стены, которую костер плохо освещал. Дарет понял, что с этой стеной что-то не так, когда они еще только вошли в пещеру, но тогда ему было некогда разглядывать ее вблизи. Выбрав полено, одна часть которого еще не была охвачена огнем, и которое лежало у края костра, Дарет взял его и поднес к той стене. Он увидел, что именно с этой стеной было не так: она не просто была заложена камнями, она была чем-то замазана.

– Что за ней? – спросил Дарет у отца.

– Присядь, я все тебе расскажу, – с тревогой в голосе ответил тот.

Дарет послушался, покорно сел у костра, бросил обратно полено, и отец начал рассказывать то, во что его старшему сыну было очень сложно поверить.

– Я очень надеялся, что не мне выпадет участь поведать тебе обо всем, – начал разговор отец, – но твоя мама взяла с меня слово, что, если ее не станет первой, я должен буду все тебе рассказать. Дарет, за этой стеной, к которой ты только что подходил, – он указал на неосвещенную замазанную часть пещеры внутри скалы, – лежит твой отец.

– Что ты такое говоришь? – возмутился Дарет. – Как это – мой отец? Что за ерунда? Мой отец сейчас сидит передо мной! Ты – мой отец! – сказал Дарет весьма громко и эмоционально, понимая все же, что разговор будет куда серьезнее, чем ожидалось.

На мгновение он решил, что это все – помешательство его отца из-за потери любимой женщины, однако взгляд у того вдруг стал суровым и серьезным, без отсутствия даже намека на помешательство или неуверенность в том, что он говорит. Его коротко стриженная, слегка облысевшая голова, блестела на свету от огня капельками пота, проступившего от волнения. В ярко-красном свечении седые волосы снова стали походить на некогда желтые, подобные волосам Ширин. Пожалуй, лишь Дарет да его покойная мать могли помнить отца с густой шевелюрой на голове, ведь непрерывный тяжелый труд под палящим солнцем сделал свое дело, и уже к появлению младшей дочери отец больше походил на ее дедушку, чем на папу.

Дарет сосредоточил свое внимание на голубых глазах отца: они блестели куда больше головы. В них он прочел мольбу отца: понять его и отнестись весьма серьезно ко всему, что ему предстоит сейчас рассказать. Затем отец устремил свой взгляд на огонь и начал свою длинную речь, дававшуюся ему с немалыми усилиями:

– Сынок, когда я женился на твоей маме, тебе было уже почти два года. Я познакомился с ней случайно в городе. Держа тебя на своих руках, она пыталась продать то, что самостоятельно вырастила у себя в поле. Наш нынешний дом был некогда ее домом, который она унаследовала от своих родителей, рано почивших и похороненных здесь же, теперь рядом с ней. До моего появления в вашей семье твоя мама жила там вдвоем с тобой. Когда я заметил ее на рынке, несколько мальчишек пытались у нее что-то украсть, а она ничего не могла с этим поделать, ведь рядом был маленький ты. Я предложил ей помощь, прогнал мальчуганов, что-то купил у нее, а после провел вас домой. По дороге она рассказала мне, что живет одна с сыном в доме за городом, что муж ее умер, а за полем некому следить. С ее стороны было рискованно рассказывать подобные вещи, ведь я мог оказаться бандитом, но она была в отчаянии: она предложила мне купить и ее дом, и поле. Я отказался, но убедил ее сдать мне в аренду поле, чтобы я мог возделывать то, на что у нее не хватало сил. Она согласилась, чему я был несказанно рад, ведь, только увидев, я полюбил ее, и просьба о сдаче земли в аренду была на самом деле лишь предлогом для истинной моей цели: быть ближе к вам. Со временем мы все привязались друг к другу, и твоя мама тоже полюбила меня, а ты стал звать меня папой. Затем родились Терек и Ширин. К счастью, ты был слишком мал, чтобы запомнить мое появление в вашем доме. Словно о родном сыне, я заботился о тебе с первого дня нашей встречи и считаю, что вправе называться твоим отцом. Но, как бы мне того ни хотелось, я не могу быть им всецело, – тут отец перевел взгляд на темную стену.