Закон против леди (СИ) - Арниева Юлия

— Хорошо, госпожа. Но вы обещайте, что будете осторожны. И что вернётесь до темноты. И что не пойдёте в плохие места. И что…

— Обещаю, обещаю, всё обещаю. — Я встала, поправила шаль. — А теперь ложись и спи. Тебе нужен отдых.

— Я не хочу спать, — сказала она, но глаза её уже закрывались, и голос звучал сонно, невнятно. — Я буду ждать… буду ждать, когда вы вернётесь…

Через минуту она уже спала, свернувшись под одеялом, как котёнок. Я постояла над ней, глядя на её осунувшееся лицо, на тени под глазами, на прядь волос, упавшую на щёку. Потом тихо вышла и закрыла за собой дверь.

На улице было свежо. Дождь, который лил почти без перерыва последние два дня, наконец прекратился, и небо, хоть и затянутое серыми облаками, казалось выше, просторнее. Под ногами хлюпали лужи, мостовая блестела, и в воздухе пахло мокрой землёй и дымом.

Я шла по Монтегю-стрит, опираясь на трость, и город просыпался вокруг меня. Торговцы открывали лавки, с грохотом откидывая деревянные ставни и выставляя товары на лотках. Служанки спешили куда-то с корзинками в руках, перепрыгивая через лужи и придерживая юбки. Мальчишка-разносчик тащил на голове поднос с пирожками, горячими, дымящимися, и запах свежей выпечки плыл за ним шлейфом. Где-то звонил колокол, созывая прихожан на утреннюю службу, и звук этот был мягким, приглушённым, будто завёрнутым в вату сырого воздуха.

На углу Блумсбери-сквер я остановилась, чтобы перевести дух. Нога болела, хотя и не так сильно, как в первые дни после побега. Я прислонилась к ограде сквера и смотрела на людей, которые шли мимо: джентльмен в цилиндре, торопящийся куда-то с газетой под мышкой; две дамы в одинаковых серых пелеринах, должно быть, сёстры, обсуждающие что-то вполголоса; старик с тележкой, нагруженной углём, медленно, с натугой толкающий её по мостовой.

У всех этих людей была своя жизнь. Своё место в мире. Свой дом, своя работа, свои заботы. А у меня не было ничего, кроме кошелька с монетами в кармане и комнаты под крышей, за которую нужно платить каждую неделю.

Деньги. Всё упиралось в деньги. Пятьдесят с небольшим гиней — вот что у меня осталось после аванса Финчу. На три месяца скромной жизни хватит, если считать каждый пенни, если не болеть, если не случится ничего непредвиденного. А потом?

Я оттолкнулась от ограды и пошла дальше.

На Хай-Холборн улица стала шире, людей больше. Здесь уже попадались не только простые горожане, но и джентльмены в чёрных сюртуках и цилиндрах, спешащие по своим важным делам. Они шли быстро, целеустремлённо, глядя прямо перед собой, и я невольно сторонилась, уступая им дорогу.

Вдоль улицы тянулись конторы, одна за другой. Латунные таблички на дверях, большие окна с мелким переплётом, за которыми виднелись ряды высоких столов. Я остановилась у одного такого окна и заглянула внутрь, едва ли не прижавшись носом к холодному стеклу.

Контора была просторной, светлой, несмотря на серый день. Вдоль стен стояли конторки на высоких ножках, и за каждой сидел молодой человек в тёмном сюртуке. Они писали, склонившись над бумагами, и перья в их руках двигались быстро, уверенно, оставляя на белых листах ровные строчки чёрных букв. Один диктовал другому, и тот записывал, не поднимая головы, не переспрашивая. В глубине комнаты за отдельным столом, сидел человек постарше и проверял какие-то бумаги, время от времени макая перо в красные чернила и делая пометки на полях.

Клерки. Люди, которые зарабатывают на жизнь тем, что умеют писать и считать. Сколько они получают? Фунт в неделю? Два? Достаточно, чтобы снимать комнату, покупать еду, откладывать понемногу на чёрный день.

Я умела писать. Быстро, красиво, разборчивым почерком. Умела считать: складывать, вычитать, умножать в уме. Умела переводить с французского, и с немецкого тоже, хотя не помнила, где и когда этому научилась. Умела вести записи и понимала принцип: приход, расход, сальдо, всё аккуратно, по графам.

Почему бы мне не устроиться клерком?

Но даже задавая себе этот вопрос, я знала ответ. Видела его в этом окне, за которым сидели десять молодых людей и не одной женщины. Потому что женщины не работают клерками. Женщины работают служанками, швеями, прачками. В крайнем случае гувернантками при чужих детях или компаньонками при богатых старухах. Но не клерками. Не за этими высокими столами, не с этими перьями и гроссбухами.

Мир мужчин. Мир, в который мне не было входа.

Я отвернулась от окна и пошла дальше.

До Докторс-Коммонс я добралась к десяти. Тот же тёмный проход между зданиями, те же полустёртые буквы над аркой, тот же тихий двор, мощённый булыжником. Сегодня здесь было людно: несколько джентльменов в мантиях прошли мимо меня, о чём-то споря вполголоса; у одной из дверей стояла женщина в глубоком трауре, комкая в руках чёрный платок; мальчишка-посыльный пробежал через двор, едва не сбив меня с ног.

Дверь конторы Финча была такой же тяжёлой, с той же потемневшей бронзовой ручкой. Я толкнула её и вошла.

— А, миледи. — Финч поднял голову от бумаг. — Вовремя.

Он выглядел точно так же, как в прошлый раз: худое лицо, изрезанное морщинами, крючковатый нос, глубоко посаженные глаза под кустистыми бровями. Но было в нём что-то другое, какая-то перемена, которую я не сразу уловила. Может быть, он смотрел на меня чуть иначе, не с тем холодным недоверием, что в первый раз, а с чем-то похожим на деловой интерес. Я заплатила ему сто пятьдесят гиней. Для него это были уже не просто слова — это были деньги, настоящие деньги, которые лежали у него в сейфе.

— Документы готовы, — сказал он, пододвигая ко мне стопку бумаг, исписанных мелким убористым почерком. — Прошение в Консисторский суд. Изложены факты: систематические побои, перелом ноги, угрозы жизни. Справка доктора Морриса приложена. Подпись внизу каждой страницы, полная подпись с датой на последней.

Я взяла бумаги и начала читать. Язык был сухим, канцелярским: «вышеозначенная истица смиренно просит», «нижеподписавшийся проктор настоящим удостоверяет», «в соответствии с установлениями канонического права». Но за этими мёртвыми словами стояла жизнь Катрин. Её боль. Её синяки и переломы, её ночи в страхе, её дни в унижении.

Я взяла перо, обмакнула в чернильницу и подписала. Катрин Сандерс. Чужое имя, которое стало моим. Чужая жизнь, которую я пыталась изменить.

— Хорошо. — Финч забрал бумаги, пролистал, проверяя подписи. — Иск подам завтра утром. Ваш муж получит повестку через две-три недели.

— Что мне делать до тех пор?

— Ждать. — Он пожал плечами.

Я кивнула, встала, попрощалась. Вышла из конторы и остановилась посреди двора, щурясь от света. Две-три недели до повестки. Потом ещё шесть-восемь недель до первого слушания. Потом… потом что-то ещё, какие-то следующие шаги, о которых я пока не хотела думать. Слишком много неизвестных, слишком много «если».

Обратно я пошла другой дорогой. Мне хотелось посмотреть на город, подумать. Через Чипсайд и Ньюгейт-стрит, мимо собора Святого Павла, мимо лавок и контор, мимо кофеен, из которых доносился запах жареных зёрен и табачного дыма.

Лавки. Я смотрела на них и думала о том, что где-то здесь, за одной из этих дверей, могло бы быть моё место. Моё собственное дело, мой собственный доход. Торговля чем-нибудь, чем угодно: тканями, галантереей, книгами. Всё, что угодно, лишь бы не зависеть от чужой милости, от чужих денег, от чужих решений.

Одна лавка привлекла моё внимание. Небольшая, опрятная, с чисто вымытой витриной, в которой были разложены ленты, кружева, пуговицы. Над дверью аккуратная вывеска: «Галантерея Дж. Томпсона».

Я толкнула дверь и вошла. Колокольчик звякнул, и женщина за прилавком подняла голову.

Ей было лет сорок пять, может быть, пятьдесят. Усталое лицо с мелкими морщинками вокруг глаз, седые пряди, выбивающиеся из-под чепца, руки с узловатыми пальцами, привыкшими к работе. Она раскладывала товар на полках, и движения её были привычными, уверенными, как у человека, который делает это много лет.