Закон против леди (СИ) - Арниева Юлия

— Чем могу помочь, мэм?

— Я просто смотрю, — сказала я. И добавила, не удержавшись: — Красивая у вас лавка. Давно здесь торгуете?

Женщина усмехнулась, и в этой усмешке была горечь.

— Двадцать три года, мэм. С тех пор, как отец умер и оставил нам с братом наследство.

— Вам с братом? Так лавка ваша?

Она посмотрела на меня, и что-то изменилось в её глазах. Какая-то тень, какая-то старая боль.

— Моя? — Она покачала головой. — Нет, мэм. Не моя. Моего брата. Джеймса Томпсона.

— Но вы здесь работаете…

— Работаю. — Она отложила ленту, которую держала в руках, и повернулась ко мне. — С утра до вечера, без выходных, кроме воскресений. Закупаю товар, веду книги, обслуживаю покупателей. Знаю каждую пуговицу на этих полках, каждый моток ниток, каждый ярд кружева. Но лавка не моя. На бумагах стоит имя брата. Потому что я женщина. Кто со мной договор заключит? Кто товар в долг отпустит? Кто в суд пойдёт, если поставщик обманет? Никто, мэм. Скажут: приведи мужа, приведи брата, с ними и поговорим.

Она замолчала, глядя куда-то мимо меня, в окно.

— А он сидит дома, пьёт портвейн и ждёт, когда я принесу ему выручку. — Короткий смешок, похожий на кашель. — В торговле ничего не смыслит, да и не хочет смыслить. Зачем ему? У него есть я. Я верчусь тут с рассвета до заката, а он получает три четверти дохода и…

Она недоговорила. Взяла с полки моток ленты, начала его перематывать. Пальцы её двигались быстро, привычно, но я видела, как дрожат уголки её губ.

— Простите, — сказала я тихо. — Я не хотела…

— Ничего, мэм. — Она подняла на меня глаза, и в них была усталость, старая, привычная усталость человека, который давно перестал надеяться. — Вы что-то хотели купить?

— Нет. Я просто… зашла посмотреть.

Женщина кивнула и вернулась к прерванной работе.

А я вышла из лавки и долго стояла на улице, глядя на витрину. На ленты, на кружева, на пуговицы, разложенные аккуратными рядами. Двадцать три года. Эта женщина двадцать три года строила своё дело, и всё равно оно ей не принадлежало. Всё равно большая часть денег уходила к брату, который сидел дома и пил портвейн.

Так устроен мир. Женщина не может владеть, не может подписывать, не может решать. Женщина — тень мужчины, приложение к мужу или брату, существо без прав и без голоса.

Я пошла дальше. На Ладгейт-хилл я увидела ещё одну контору. Торговую, судя по вывеске: «Хаммерсли и сыновья. Импорт колониальных товаров». Солидная дверь, большие окна, за которыми виднелись ряды столов.

А что, если попробовать?

Мысль была безумной, я понимала. Но что-то толкало меня вперёд, какое-то упрямство, какая-то злость на этот мир, который был устроен так, чтобы у меня не было ни единого шанса.

Я толкнула дверь и вошла.

Внутри было тепло и тихо. Пахло чернилами, сургучом и чем-то сладковатым, может быть, чаем или пряностями. Молодой человек за ближайшим столом поднял голову и посмотрел на меня с удивлением.

— Чем могу служить, мэм?

— Я ищу работу.

Он моргнул. Оглянулся на своих коллег, которые тоже подняли головы и теперь смотрели на меня кто с любопытством, кто с плохо скрытой усмешкой.

— Работу? — переспросил он. — Какую работу?

— Я умею писать, считать, переводить с французского, итальянского и немецкого. Могу вести записи, составлять письма…

— Мэм, — он перебил меня, и в голосе его появилась неловкость, — вам лучше поговорить с мистером Хаммерсли. Я не… я не уполномочен…

— Хорошо. Где я могу его найти?

Он указал на дверь в глубине конторы. Я прошла мимо столов, чувствуя на себе взгляды, и постучала.

— Да?

Кабинет был маленьким, тесным, заваленным бумагами и образцами товаров: мешочки с чем-то, коробки, связки каких-то волокон. За столом сидел мужчина лет пятидесяти, грузный, с багровым лицом и густыми бакенбардами. Он посмотрел на меня поверх очков.

— Чем могу помочь?

— Я ищу работу, — сказала я. — Клерком или переводчиком. Владею французским, итальянский и немецким, умею вести записи…

— Работу? — Он нахмурился. — Вы о чём, мэм? У нас не место для…

Он запнулся, подбирая слово. Для кого? Для женщин? Для дам? Для существ, которые не должны работать в конторах?

— Если вам нужна работа, — продолжал он, и голос его стал жёстче, — могу предложить место уборщицы. Приходить по вечерам, мыть полы. Полтора шиллинга в неделю.

— Я умею не только мыть полы.

— Мэм. — Он снял очки, положил на стол. — Это всё очень мило. Но скажите мне: ваш муж знает, что вы здесь?

— Простите?

— Муж. — Он произнёс это слово медленно, с нажимом, будто говорил с ребёнком. — Вы ведь замужем? Кольцо вижу. Так муж разрешил вам искать работу?

Я молчала. Кольцо. Проклятое кольцо, которое я не сняла. Хотя какая разница, он не собирается меня брать на работу и нашел бы другую причину мне отказать.

— Вот видите, — сказал он, откидываясь в кресле. — Я не могу взять замужнюю женщину без разрешения мужа. Это неприлично. И потом, вдруг он заявится с претензиями? Нет, мэм. Благодарю за визит, но помочь не могу.

Он взял какую-то бумагу и начал читать, давая понять, что разговор окончен.

Я вышла из конторы, и щёки мои горели от злости. Бессильной, горькой злости на мир, в котором мне нужно было разрешение мужа, чтобы зарабатывать на хлеб. Мужа, который избивал меня. Мужа, который спал с моей сестрой.

Разрешение.

Я шла по улице, не глядя по сторонам, и мысли мои были тёмными, как небо над головой. Лавку открыть нельзя — нужен мужчина. Клерком устроиться нельзя — нужно разрешение мужа. Что остаётся? Служанка? Прачка? Швея, которая работает по шестнадцать часов за гроши?

Я остановилась, перевела дыхание. Огляделась. Ньюгейт-стрит, недалеко от рынка. Вокруг толпились люди, пахло навозом и жареным мясом. Нужно купить еды и возвращаться. Мэри ждёт.

Маленькую, с выцветшей вывеской лавку я нашла неподалёку. Купила полфунта колбасы и кусок сыра, восемь пенсов за всё. Сунула свёрток под мышку, вышла на улицу и свернула на боковую улочку, чтобы срезать путь. Здесь было тише, меньше людей. Дома стояли плотнее, нависая над узкой мостовой. Пахло помоями.

Шаги за спиной я услышала слишком поздно.

Кто-то схватил меня за плечо, рванул назад. Мир качнулся, свёрток полетел в грязь, трость выскользнула из пальцев и звякнула о камни. Перед глазами мелькнуло лицо — молодое, грязное, с гнилыми зубами и мутными глазами.

— Кошелёк! Давай живо!

Его пальцы больно впились мне в плечо, но страха не было. Была ярость. Ослепительная ярость, которая вспыхнула в груди и затопила всё.

Тело двигалось само, без участия разума. Левая рука скользнула вверх, перехватила его запястье, вывернула. Правая ударила в горло. Костяшками пальцев, коротко, резко. Я почувствовала, как кулак вмялся в мягкое, податливое, и как дёрнулось что-то под кожей.

Он захрипел, согнулся пополам, хватая ртом воздух. И тогда я ударила снова — коленом, снизу вверх, туда, куда бьют, чтобы закончить драку.

Он взвыл — не закричал, а именно взвыл, по-звериному, тонко и рухнул на колени, скорчился на мокрой мостовой, обхватив себя руками.

— Сука… — прохрипел он, не поднимая головы.

Я стояла над ним, и сердце колотилось так, что отдавало в ушах. Пальцы дрожали. Во рту пересохло. Я нагнулась, подобрала трость, выставила перед собой.

— Убирайся.

Он поднял голову, посмотрел на меня, и я увидела в его глазах страх. Настоящий, животный страх. Он ждал, что я буду плакать, умолять, отдам кошелёк. А вместо этого стояла над ним с тростью в руке, и он не знал, что я сделаю дальше.

Он попятился, всё ещё скрючившись. Потом развернулся и, прихрамывая, побежал, исчезая в сумраке переулка.

Я стояла одна, посреди переулка, и руки мои всё ещё дрожали. Сердце постепенно замедлялось. Дыхание выравнивалось. Но внутри что-то не отпускало. Что-то странное, незнакомое.

Откуда я это знала? Откуда тело знало, как бить? Как уворачиваться? Катрин никогда в жизни не дралась. Катрин упала бы в обморок от одного вида занесённого кулака. Но я не упала. Я ударила — быстро, точно, без раздумий. Как будто делала это тысячу раз…