Закон против леди (СИ) - Арниева Юлия

Руки Мэри на моём лице. Она трогала мой лоб, щёки, шею. Пальцы были прохладными, и это было приятно, потому что лицо моё горело, будто в лихорадке.

— Вы горите! Господи, что с вами? Может, доктора позвать? Я сбегаю, я быстро…

— Нет. Не надо доктора. Просто… голова болит. Сильно. Посиди рядом. Тихо.

— Но госпожа…

— Тихо, Мэри. Пожалуйста.

Она замолчала. Я слышала, как она возится рядом: шуршит юбкой, вздыхает, шмыгает носом. Потом скрипнул табурет, она придвинула его к кровати и села. Её рука осторожно легла на мою, маленькая ладошка на моих холодных пальцах.

Я лежала с закрытыми глазами, несколько долгих минут, наслаждаясь передышкой, воспоминаний не было. Только стук собственного сердца. Только дыхание Мэри рядом. Только далёкие звуки дома: чьи-то шаги на лестнице, приглушённые голоса, стук посуды где-то внизу.

Но потом пришла очередная волна.

Не хаос на этот раз. Не осколки зеркала, бьющие наугад. Это было похоже на фильм, запущенный на быстрой перемотке. Кадры мелькали один за другим, слишком быстро, чтобы разглядеть детали, но достаточно ясно, чтобы узнать. Чтобы вспомнить.

Деревня.

Я увидела её так ясно, будто стояла там прямо сейчас. Маленький дом на краю села: старый, деревянный, с резными наличниками на окнах. Крыльцо с тремя ступеньками, скрипучими, рассохшимися. Палисадник, заросший мальвами и золотыми шарами. И красная герань на подоконнике — бабушкина гордость.

Бабушка.

Её лицо проступило из тумана памяти — морщинистое, загорелое, с добрыми глазами и вечной улыбкой в уголках губ. Она стояла на кухне, у большого деревянного стола, руки в муке. Пахло дрожжами, ванилью и пирогами в печи.

— Подойди сюда, внученька. Смотри, как тесто месить надо. Не бей его, не дави… ласково, будто живое. Оно и есть живое, тесто-то. Дышит.

Я стояла рядом с ней, маленькая, едва доставая головой до края стола, и смотрела, как её руки работают. Мяли, складывали, снова мяли. Тесто под её пальцами становилось гладким, послушным, упругим.

— Теперь ты попробуй.

Я совала руки в муку, пыталась повторить её движения. Тесто липло к пальцам, не слушалось. Бабушка смеялась.

— Ничего, ничего. С первого раза ни у кого не получается. Терпение, внученька.

Образ сменился.

Та же кухня, но я уже старше. Десять? Одиннадцать? Мы лепим пельмени. Бабушка раскатывает тонкое, почти прозрачное тесто, режет стаканом кружочки. Я кладу начинку, защипываю края.

— Крепче защипывай, а то в кипятке развалятся. И косичкой, косичкой по краю, вот так…

Её ловкие пальцы мелькали. Мои неуклюжие, оставляющие кривые следы на тесте. Но она не ругала. Никогда не ругала.

— Умница. С каждым разом лучше. К замужеству будешь лучше меня лепить.

К замужеству. Тогда это казалось таким далёким, таким невозможным. Замужество — это для взрослых. А я ещё маленькая и целый мир впереди.

Ещё одна вспышка.

Вышивка. Пяльцы в руках, белое полотно, красная нитка. Крестик за крестиком, стежок за стежком. Бабушка рядом, направляет мою руку.

— Не торопись. В вышивке главное — терпение. Один неровный крестик и весь узор испорчен. Но если не спешить, если каждый стежок класть с любовью, получится красота.

Я вышивала… что? Цветок? Птицу? Не помню. Помню только ощущение нитки под пальцами, тугой, гладкой. И запах дома: печного дыма, сушёных трав, чего-то неуловимо родного.

Вязание. Спицы щёлкают, петля цепляется за петлю. Я вяжу шарф для деда, первый в жизни шарф, синий, из колючей шерсти. Он получается кривым, с дырками, с пропущенными петлями. Но дед носит его всю зиму и говорит всем, что это лучший шарф на свете, потому что внучка связала.

Дед.

Его лицо всплыло в памяти — большое, морщинистое, с седыми усами и добрыми глазами. Он пах табаком и рекой, и руки у него были огромные, шершавые, как наждак. Эти руки могли что угодно: срубить дерево, починить забор, выточить свистульку из ветки. А ещё показать, как правильно бить, чтобы противник не встал.

Дед был военным. Служил где-то далеко, куда-то ездил, что-то делал, он никогда не рассказывал подробностей, а я не спрашивала. Вышел на пенсию и от скуки или не от скуки, а потому что не мог сидеть без дела, стал вести секцию в местном доме культуры.

Рукопашный бой. Для мальчишек, для подростков. Бесплатно по вечерам, в старом зале с облупившейся краской на стенах и матами на полу, которые пахли пылью и чужим потом.

Меня он взял с собой, когда мне было семь.

— Чтоб не болталась без дела, — сказал он бабушке. — Пусть лучше со мной, чем по улицам.

Бабушка охнула, всплеснула руками:

— Да куда ж девочку-то? Там же мальчишки! Разобьют, покалечат!

— Не разобьют, — сказал дед. — Я прослежу.

И проследил.

Я занималась наравне с мальчишками. Дед не делал скидок ни мне, ни кому другому. Падала — вставала. Получала синяки — терпела. Плакала — вытирала слёзы и продолжала.

— Ещё раз, — говорил дед своим спокойным, ровным голосом. — Не думай. Думать будешь потом. Сейчас — делай.

Он учил нас не для спорта. Не для соревнований и медалей. Для жизни. Для того момента, когда некогда будет думать, некогда бояться, когда нужно просто выжить.

— Если кто полезет — бей первой. Не жди. Не разговаривай. Вот сюда, — он показывал на горло, на пах, на колено. — Коротко, резко. И беги. Не оглядывайся.

Мне было семь. Потом восемь, девять, десять, четырнадцать. Каждый вечер: маты, пот, синяки. Мальчишки сначала смеялись, потом перестали. Потом стали уважать. Потом бояться.

Когда я уехала в город, перестала заниматься. Некогда было, негде, да и незачем… казалось. Город большой, люди вокруг, кому я нужна?

Но рефлексы, вбитые дедом за годы тренировок, никуда не делись. Они просто ждали. И дождались в том переулке…

И эти же дедушкины руки учили меня насаживать червя на крючок.

— Не бойся, Кира. Червяки не кусаются. Вот так бери, за серединку, и на крючок. Он и не почувствует ничего.

Я боялась. Черви были скользкими, извивались в пальцах. Но я делала, потому что дед был рядом, потому что его большая рука лежала на моём плече, тёплая и надёжная.

Рыбалка на рассвете. Туман над рекой, поплавок — красная точка в серой мгле. Мы сидим рядом на перевёрнутом ведре, дед курит свой табак, я смотрю на воду. Тихо. Так тихо, что слышно, как рыба плещется где-то далеко, у камышей.

— Дед, а почему мама с папой не приезжают?

Он молчит. Долго молчит. Потом кладёт тяжёлую, теплую руку мне на голову.

— Они бы приехали, внучка. Если бы могли. Но не могут. Так бывает. Главное мы с бабушкой тебя любим…

Образы ускорились.

Школа. Маленькая деревенская школа. Потом городская, большая, шумная. Я приехала к тёте, чтобы учиться в нормальной школе, получить нормальное образование. Скучала по деревне, по бабушке с дедом, плакала по ночам в подушку. Но училась. Старательно, упрямо, потому что бабушка сказала: «Образование — это единственное, что у тебя никто не отнимет».

Университет. Большой город, общежитие, комната на четверых. Запах столовской еды: кислых щей и подгоревшей каши. Библиотека до полуночи, конспекты, экзамены. Крошечная стипендия, которой едва хватало на проезд. Подработки: репетиторство, раздача листовок, официанткой по выходным.

Первая любовь.

Его лицо мелькнуло в памяти и тут же исчезло, размытое, нечёткое. Я не вспомнила его имени, не вспомнила, как он выглядел. Только чувство: бабочки в животе, глупая улыбка, мир в розовых тонах. И потом боль. Он ушёл? Изменил? Предал? Не помню. Помню только урок, который остался навсегда: не верь. Не надейся. Полагайся только на себя.

Посиделки с друзьями.