Закон против леди (СИ) - Арниева Юлия

Чьи-то размытые, нечёткие лица. Смех, звон бокалов, разговоры ни о чём. Подруга — какая подруга? как её звали? — вертится перед зеркалом в новой куртке.

— Ну как тебе? Правда, классная?

— Классная. Тебе идёт.

Какого цвета была эта куртка? Синяя? Зелёная? Бирюзовая? Я пыталась вспомнить и не могла. Такая мелочь, а я не помню. Сколько ещё мелочей я забыла? Сколько ещё лиц, имён, разговоров стёрлось из памяти?

Пивоварня. Мой завод. Моя работа.

Белый халат, каска, планшет в руках. Я иду вдоль рядов стальных чанов, и они уходят вверх, к потолку, огромные, блестящие, гудящие. Сладкий, тёплый, почти хлебный запах солода. Горький, резкий запах хмеля. Запах брожения…

Я знаю этот завод как свои пять пальцев. Каждый чан, каждую трубу, каждый вентиль. Знаю весь процесс — от затирания до розлива. Температуры, плотности, кислотности, цифры, которые я читаю как книгу.

Квартира. Маленькая, однокомнатная, на девятом этаже панельного дома. Своя. Заработанная. Свой угол. Своя крепость.

Тишина по вечерам. Телевизор бормочет что-то фоном. Чашка чая на столе, ноутбук на коленях. Привычное, почти уютное одиночество. Не страшное. Просто так есть.

Образы всё мелькали, всё ускорялись. Каждая мелочь, каждая деталь: цвет стен в моей квартире, скрип двери в подъезде, запах кофе из автомата на работе, лицо соседки по лестничной клетке, мелодия будильника на телефоне…

Телефон. Маленькая плоская коробочка, которая умеет всё: звонить, писать, показывать карты, играть музыку, выходить в интернет… Я больше никогда не позвоню бабушке. Не услышу её голос. Не скажу, что люблю её.

Горло сжалось. Всхлип вырвался сам, я прикусила губу. Нет. Не сейчас. Об этом не сейчас. Потом. Когда-нибудь потом…

Интернет. Метро. Самолёты. Машины. Горячая вода из крана. Свет, который включается одним щелчком.

Мир, которого здесь нет. И не будет ещё двести лет.

Всё, что я знала. Всё, к чему привыкла. Всё, что казалось само собой разумеющимся — горячий душ по утрам, кофе из автомата, музыка в наушниках по дороге на работу. Мелочи. Глупые, незначительные мелочи, о которых не думаешь, пока они есть.

Теперь их нет. И не будет. Никогда…

И от этого объёма, от каждого образа, каждого лица голова становилась тяжёлой. Такой тяжёлой, будто в неё насыпали камней. Булыжников. Чугуна. Я лежала на кровати, и подушка подо мной была мокрой — от пота? от слёз?

— Госпожа? Госпожа, вы стонете. Вам больно? Что мне сделать? Воды принести? Компресс? Госпожа?

— Воды…

Шорох, звук шагов, плеск воды. Потом рука под моей головой, приподнимает. Край кружки у губ. Вода тёплая с привкусом металла, потекла в горло. Я глотала жадно, как человек, который не пил несколько дней.

— Ещё?

— Нет. Хватит. Спасибо.

Мэри осторожно опустила мою голову на подушку. Я слышала, как она возится рядом: ставит кружку на стол, поправляет одеяло, которое я не помнила, чтобы она на меня накидывала. Потом скрип табурета. Она снова села рядом.

— Госпожа, — её голос дрожал. — Вы меня так напугали. Вы пришли белая как смерть, шатались, бормотали что-то… Я думала, вас кто-то ударил. Или отравили. Или… я не знаю.

Я открыла глаза. Комната была тёмной. Когда успело стемнеть? Только слабый отблеск уличного фонаря сочился сквозь щели в ставнях. Лицо Мэри белело рядом, бледное пятно в полумраке.

— Меня не отравили. И не ударили. Просто… голова. Что-то с головой.

— Может, всё-таки доктора?

— Нет. Никакой доктор не поможет.

Мэри молчала. Я чувствовала её встревоженный, испуганный взгляд.

— Мэри, — сказала я тихо. — Я не умираю. Обещаю. Просто мне нужно… переварить кое-что. Понять. Дай мне время.

— Хорошо, госпожа.

Она не двинулась с места. Сидела рядом. Я лежала в темноте, и мысли медленно, с трудом, собирались во что-то осмысленное.

Кира.

Меня звали Кира Королева. Мне было тридцать два года. Я работала технологом на пивоварне. Жила одна. Родителей не было, только бабушка с дедушкой, которые меня вырастили. Дед умер, бабушка осталась одна.

И я умерла. В переулке, поздним вечером. А потом я очнулась здесь. В теле Катрин Сандерс, виконтессы Роксбери. Двадцать пять лет, замужем за садистом.

Два имени. Две жизни. Одно тело.

Вот откуда руки знали, как ощипать курицу, как сварить бульон, как потрошить птицу. Не Катрин, она и яйцо сварить не умела, у неё для этого были слуги. Бабушка научила. В деревне, на той старой кухне с геранью на окне.

Вот откуда тело знало, как драться. Как перехватить руку, как ударить в горло, как добить коленом. Дед со своим командным голосом: «Не думай, просто делай».

Я не думала. Я просто делала. И тот ублюдок в переулке убежал, скуля, как побитая собака…

Я — это не Катрин. Не та женщина, которая терпела побои мужа и боялась собственной тени. Её больше нет. Она умерла, может, в тот момент, когда я очнулась в её теле. А может, раньше, когда ее столкнули с лестницы.

Но я — это и не Кира. Той Киры тоже больше нет. Она умерла в переулке, с проломленной головой. Её тело лежит где-то там, в будущем, в морге или уже в могиле. Бабушка, наверное, плачет. Друзья, наверное, в шоке.

Я — что-то третье. Что-то новое. У меня есть тело Катрин. Молодое и почти здоровое. У меня есть её титул, её имя, её место в этом мире.

И у меня есть знания Киры. Образование. Профессия. Понимание вещей, о которых здесь никто не слышал.

Я закрыла глаза. Голова всё ещё болела, но уже не так сильно. Тяжесть отступала, образы бледнели. И сон накатывал мягкой, тёмной волной, без сновидений, унося меня в долгожданную темноту.

Глава 17

Я проснулась рано, ещё до рассвета. Лежала с открытыми глазами и прислушивалась к себе.

Было странное ощущение. Будто что-то внутри сдвинулось, встало на место. Будто я долго носила тяжёлый камень на груди, не замечая его веса, а теперь он исчез. Появилась лёгкость. Небывалая и почти пугающая.

Даже осознание, что в моей жизни сейчас жуткий хаос: беглая жена, чужое тело, чужой век, ни денег, ни прав не портило этого ощущения. Впервые с момента, как очнулась здесь, я точно знала, кто я. И это меняло всё.

Я осторожно села на кровати, стараясь не скрипеть пружинами. Нога почти не болела, только лёгкая ломота, привычная, почти незаметная. Голова тоже была ясной, никакой вчерашней тяжести, никаких образов, бьющих изнутри. Тело казалось лёгким, послушным, готовым к действию.

Мэри спала на топчане у стены, свернувшись калачиком под тонким одеялом. Лицо её было бледным, осунувшимся, она ещё не до конца оправилась после болезни, и вчерашняя ночь, когда она сидела рядом со мной, наверняка далась ей нелегко.

Но стоило мне опустить ноги на холодный пол, и Мэри тут же вскинулась, будто и не спала вовсе.

— Госпожа!

Она села, моргая спросонья, волосы выбились из-под чепца, на щеке отпечатался след от грубой ткани.

— Госпожа, как вы? Вам лучше? Вчера вы меня так напугали, я думала… я не знала, что делать…

— Мне лучше. Намного лучше. Не волнуйся.

Она смотрела на меня недоверчиво, изучающе, будто пыталась найти признаки вчерашней болезни. Я встала, потянулась, мышцы приятно заныли, и от этого простого движения по телу разлилось тепло.

— Правда лучше? — Мэри всё ещё не верила. — А то вчера…

— Мэри. Я в порядке, просто разболелась голова.

Стук в дверь прервал наш разговор, а через секунду раздался скрип петель. Томми, не дожидаясь ответа, протиснулся в комнату с ведром воды в одной руке и корзиной угля в другой. Лицо сосредоточенное, серьёзное, мальчишка явно гордился своей работой и относился к ней со всей ответственностью, на которую был способен.

Он молча поставил ведро у умывальника, корзину у камина, коротко кивнул и вышел, прикрыв за собой дверь. Ни слова, ни лишнего взгляда.

Я подошла к умывальнику, плеснула воды в лицо. Вода была холодной, колодезной, и от её прикосновения остатки сонной мути окончательно рассеялись. Мысли стали чёткими и ясными, как никогда.