Ни днем, ни ночью (СИ) - Шубникова Лариса

— Эва как. Ты ведун?

— Я твой друг. Мы ели кашу одной ложкой. Я слышал что ты говоришь во сне, и знаю много твоих мыслей.

— Хельги, ты ума лишился? — ближник затрепыхался. — Пойдешь к нему, а тебя стрелой посекут! Глянь, перед воротами лужок, все как на ладони!

— То мне на руку, — Тихий надел подшлемник, шелом и поднялся. — Скажи Богше, чтоб уготовил лук.

Хельги достал из-за опояски кус берёсты, на каком загодя нацарапал слов для кровника:

— Привяжи к стреле, и скажи ему, чтоб метнул что есть мочи. Должон достать до ворот, а коли силы есть, пусть перекинет за забор. Буеслав ватагу свою растерял, голос его теперь тих, ежели откажется от боя, люди его слушать перестанут. У него один путь, выйти супротив меня и показать, что силы в нем еще есть. Разумел?

— Если он будет просить за своих людей, ты отпустишь? — варяг оправил тяжелый шелом.

— Никто не уйдет. Плевал я на его хотелки. Торговаться не стану.

— Хельги, он вызверится. Чай, догадается, что живым ему не уйти. Сечься будет страшно, — Ярун нахмурился. — Может, сожжем все к псам? Паленым запахнет, сами к нам выскочат.

— Людишек губить не дам. Да и вас под стрелы не поведу. Иди к Богше, пусть тетиву натягивает. И не гляди на меня так, живой я еще. Пошли человека к Осьме, вели сказать, чтоб уготовился. Как Петел выйдет за ворота, как начнется стык меж нами, пусть ползут вдоль забора. Когда один из нас упадет, чтоб не медлил и брал весь. И ты не спи, увидишь, что десяток Рыжего влез в ворота, спеши на подмогу.

— Да понял я, чай, не безмозглый, — ближник вздохнул тяжко и ушел, прячась за кустами.

Хельги затих, потонул в думках: вспоминал о Раске. Нынче впервой злился перед битвой, не шутейничал, не взвивал удаль. Тряхнул головой, сгоняя тяжкие мыслишки, оглядел своих людей, какие с рассвета сидели в кустах, дожидаясь его слова.

— Я догадался о тебе и о ней, — подал голос варяг. — И я больше не хочу говорить с тобой об этом. Когда ты убьешь своего врага, я уйду на кнорре и вернусь нескоро. Мне нужно много времени, чтобы печаль ушла. Я не приду в твой дом и не сяду за свадебный стол. Подарков я тоже дарить не стану. Но это не значит, что ты перестал быть моим другом.

— Догадался, стало быть, — Тихий сжал кулаки и поглядел на Ньяла.

— У красивой Раски блестели глаза, когда она говорила о тебе. Я почувствовал сердцем, что она не моя. В этом никто не виноват. И это не значит, что я хуже тебя. Не скажу, что рад, но и злости не чувствую.

— Больно тебе? — Хельги положил руку на плечо северянина.

— С чего ты взял? Я найду себе самую красивую девушку и сделаю ее своей женой. Ты будешь долго завидовать мне, Хельги Тихий, — Ньял помолчал малое время: — Мне очень больно.

— Не держи зла, друже.

— Я не обижен. Ты был честен со мной, как и всегда, — варяг вздохнул. — Убей поскорее этого Петела, и мы выпьем. Будем пить долго, пока не упадем.

— Выпьем.

Боле не сказали не слова: сидели молча, глядели в разные стороны.

Через малое время услыхали, как просвистела стрела, пущенная Богшей; та полетела высоко и вскоре скрылась за воротами веси.

— Хороший лучник, — Ньял кивнул. — Теперь надо ждать.

Сидели долгонько: солнце коснулось боком дальнего леса, позолотило верхушки дерев и зарумянило небо. День таял, уступал место вечеру, но еще упирался, не хотел гибнуть во тьме.

Хельги, вспомнив о чудном, заговорил:

— Ньял, третьего дня прибились к нам двое мужиков. Сказали, что местные, вернулись с торга. Говорят, шкурок беличьих продали. Телега справная, в ней чуть снеди и охотничий лук. В кошелях по две куны. Поршни хлипкие, рубахи истертые. Но, чую, непростые. Один, какой на задке сидел, все рукой хватался за опояску, будто хотел достать меч из ножен. Откуда у охотника меч?

— Нужно присмотреть за ними, — варяг кивнул понятливо. — Лук отобрали?

— Нет, оставили, еще и стрел поднесли, — ухмыльнулся Хельги. — Ты меня за дурня держишь? Сам отнял и отдал Оське.

Варяг открыл рот ответить, но в тот миг из-за забора вылетела стрела и ткнулась в землю близ кустов.

— Видал? — Хельги оглянулся на друга. — И у них лучник справный.

Ярун, прикрывшись щитом, дополз до стрелы, вынул ее из травы и потянулся обратно в кусты:

— Ответил, — отдал кус берёсты Хельги.

Тихий и читать не хотел, чуял, что Буеслав согласился. Однако глянул в послание, увидав: «Один на один. Я убью тебя».

Хельги поднялся, взял щит и без раздумий шагнул на лужок, уж не слушая, как ругается Ньял, как злобно ворчит Ярун. Шел, не клонился, голову держал ровно, спины не гнул. С каждым шагом чуял силу, но боле всего — правду, какая вершилась сей миг.

Тихий глядел вперед себя и горячо шептал слова, какие шли от сердца:

— Ты слышишь, Златоусый, зовущего тебя. Мое сердце честное, мое дело — правое. Появись в моей живи пламенным оком, награди огнем воинским. Кинь слово мудрое, пусть летит надо мной. Ты указал мне путь, и пусть будет так, как будет*.

У ворот Хельги встал как вкопанный, стукнул дважды мечом о железный край щита и принялся ждать. Через малое время ворота скрипнули, распахнулись, и перед Тихим встал он, Буеслав Петел.

Хельги долго глядел на кровника, примечая многое. Вой крепкий, даром, что поживший: стоял, будто корни в землю пустил. Плечи широкие, руки долгие, глаз вострый.

— Щенок Добрыни Шелепа? — голос Буеслава, громкий и наглый, разнесся далече: тати, что прятались за забором, загоготали.

В том и узрел Хельги слабость ворога; тот шел бахвалиться удалью, показывать своим людишкам, сколь силен и храбр. С того и промолчал Тихий: унял злобу, задышал ровно.

Петел пристукнул мечом о щит, взмахнул клинком, распотешил тех, кто глядел на стык: свист послышался, гомон, слова полетели обидные.

— Чего молчишь, сопляк? Порты обмочил? — хохотнул Буеслав, да ринулся на Хельги.

Тихий не стал уворачиваться: подставил щит, какой разлетелся на две ровные половины, тем и показал как сильна рука кровника. Послед слушал смех, крики татей из-за забора, да глумливый хохот Петела.

— Визжать станешь, когда я рубану тебя? — Буеслав, держа меч наизготовку, пошел вкруг Хельги. — Давай, спой мне, а я, так и быть, убью тебя быстро. Глазом моргнуть не успеешь, как окажешься в нави. Приветь семейство свое, скажи, Петел велел.

Буеслав ударил быстро и мощно! Хельги успел подставить меч: сошлись клинки, лязгнули жутко.

— Вон как, — Петел отступил, прищурился. — Рука крепкая, но со мной тебе не тягаться. — И наново ринулся, едва не располосовал плечо Тихого.

Хельги и тогда промолчал, зная уж повадку Буеслава, чуя его дыхание.

— Да ты квелый какой-то, — подначивал Петел, стучал о щит мечом. — Боишься? То верно, бойся.

Тихий лишь головой покачал, разумев, как долго ратился Буеслав, не встречая себе ровни: простой народец резать куда как просто. Теперь Хельги знал на́верно, что супротив дружинного татю не выстоять: силы тратил глупо, сбивался с дыхания, болтал. На миг злобой окатило: сколь шел к бою, сколь ждал этого дня, сколь готовился увидеть пред собой сильного супротивника, а встретил дурня крикливого. Но Тихий себя удержал, зная, что надо дать время Осьме и его десятку; видел, как показались вои из-за угла, как ползли, прячась в траве. Пришлось отступить от Петела, и увести его за собой подале от ворот.

— Все что ль? Навоевался? — гоготал кровник. — Куда бежишь, дурилка? Стой, я покамест не дозволял тебе идти.

Петел снова ударил, зло и сильно, но Хельги отмахнулся: принял клинок вражий на на свой меч, выхватил топорик и треснул кровника в висок. В тот миг и разумел, что щита лишился разумно: обе руки освободил для оружия.

— Сучий сын, — прошипел Буеслав, утер кровь, какая тонкой струйкой потекла из-под шелома. — Конец забавам, готовься сдохнуть.

И вправду, шутковать перестал, задышал ровно, выставил щит, прикрылся, а меч ухватил крепче и сделал шаг навстречу Хельги; жаль, не знал Петел, что встретит его не щенок рода Шелепов, а дружинный, прошедший не одну сечу.