Ни днем, ни ночью (СИ) - Шубникова Лариса

— Колет, — Военег брови изогнул горестно. — Спать не могу, кусок в горло не лезет. Хельги твой отпустил меня, а мог бы посечь иль в огне спалить. Супротивники мы, кто б спорил, но ведь пощадил. Должен я ему. А тут ты…

— Сколь обещали за меня? Я больше дам, — Раска подобралась, уготовилась торговаться. Надеждой обожгло, да горячо!

— Нужна мне твоя деньга, как корове седло, — вой насупился. — Серебра стяжать везде можно. Я места себе ищу. В Новограде при Рюрике жить не хочу, да и в своей веси не осяду боле. Жена с дочкой пропали, искал их, да не нашел. Домок мой по бревнышку растащили. Негде корни пустить, нечему радоваться. Хотел уйти с Арефой в Цареград. Ежели в словенских землях мне не свезло, так, может, на чужбине приживусь. Зароков я ему не давал, за деньгу подрядился, да за посул сыскать места в новой земле. Но ведь сторговались. И что теперь? Отпираться?

— А Хельги тебя нахваливал, — Раска подалась к вою. — Говорил, за правду ты. С того и отпустил. Поминал тебя часто.

— Поминал он… — у Военега щека дернулась. — Сердце мне не рви, окаянная. Сам не рад, что в такое угодил. Знал бы, на что иду, никогда б не согласился.

— Сердце тебе не рвать? Может, еще пожалеть? Вот что, иди отсель. Твоя беда, ты и майся. А мне с тобой говорить не об чем.

Вой поднялся и ушел, оставил Раску на берегу.

Уница слез не удержала. Долго-то не рыдала, утерлась и огляделась, да учше б не смотрела: увидала вдалеке две сосны, какие крепко свились друг с другом, и узнала место. Отмель светлая, которую часто видела во снах, рядом. Та, о какой крепко помнила, та, где была счастлива вместе с Хельги. Горя не снесла и взвыла:

— Велес Премудрый, ты обещал мне! Оброни Олега, сбереги! Я живь за него отдала, так сдержи слово! Все стерплю, лишь бы он в навь не ушел!

Позади хрустнула ветка, напугала: Раска подскочила, обернулась и увидала Военега, какой стоял близ сосны, опустив руки, поникнув плечами.

— Тебе чего? Пошел! — в злобе подхватила камень, какой увидала под ногами, и кинула в воя; тот угодил мужику в плечо.

Военег не отступил, вытерпел боль, лишь скривился, будто горького отведал:

— Стемнеет, уготовься, — сказал негромко. — Посекут меня, беги без оглядки. Доберешься до веси, подмоги проси. А теперь помалкивай, на меня не гляди. Ложись раньше других и притворись, что спишь. Не выдай нас.

— Военег… — протянула к нему руку.

— Правая ты. Какой я вой, какой русич, ежели принялся своих продавать. Ты вон живь за жениха отдала, с Велесом сторговалась, не убоялась. Да и Олегу твоему я должен. Разочтусь, совесть уйму.

Раска слов не нашла, но руку приложила к груди, поклонилась Военегу. Иного не измыслила, но уповала на то, что разумеет ее вой, поймет, что благо дарит от сердца.

Мужик ушел, а Раска потянулась следом, чуть погодя. Как дошла до ночлега, так и уселась на шкуру, какую загодя расстелили под сосной на мягких иглах.

— Прими, молодая госпожа, — Арефа подсел, протянул мису с горячей снедью. — Тебе нужны силы, а мне — твое здоровье. Ночью будет дождь, я лягу с тобой и укрою нас обоих. Не бойся замерзнуть, я этого не допущу, — улыбнулся глумливо. — Как долго тянется вечер в новоградских землях. На моей родине тьма приходит быстро, совсем нет сумерок. Здесь все непривычно, здесь странные люди. Они могут подраться утром, а к ночи стать лучшими друзьями. Они упрямо копят серебро, наживаются буквально на всем, но без сожалений прощаются с ним. В русах нет умеренности, им нужно либо все, либо ничего. Беспощадные воины, но очень жалостливые люди. Они прекрасно помнят обиды и не прощают врагов, но мстят как-то без радости. Не обижаются, когда их обзывают дураками, но не терпят, если так говорят об их друзьях. Мне никогда этого не понять. Хорошо, что ты Мелиссин, нам будет проще найти общий язык.

— Я никогда не забуду, что ты сотворил, Арефа. И никогда не прощу, — Раска кинула мису с кулешом, которую подал чернобровый. — Я — Строк. Невеста Олега Шелепа. Ты мне не друг, и говорить нам не об чем. Я скорее сдохну от дождя и холода, но никогда не лягу с тобой. Приневолить можешь, но не жди, что буду покорной. Всякий миг бойся. Не я помщу, так живь тебе помстит. За все ответишь, пёс.

— Мне нравится такая Раска, — Арефа обжог взглядом. — Будет интересно приручить тебя.

— Давай, бейся башкой, упирайся, — уница усмехнулась. — Пшёл вон, безродный. Спать буду.

Не дожидаясь ответа, Раска улеглась, накинула на голову край шкуры и затихла. Слышала, как надрывно дышал Арефа, как вои, устроившиеся поодаль, бряцали оружием, как всхрапывали кони. Молчала уница, но творила мольбу, просила богов помочь Военегу и ей до горки.

Тьма пала, вдали полыхнуло зарницей, а послед раздался гром. Через малое время дождь посыпался, да не спорый: крупные редкие капли стучали по земле, словно время отсчитывали.

— Раска, — Арефа положил руку ей на спину, — я не отдам тебя Мелиссинам. Увезу в свой родной город, тебе понравится Александрия*. Там теплое море, там ты не узнаешь голода*.

Уница промолчала, а чернобровый, не дождавшись ответа, потянулся обнять. Руки его — крепкие и неласковые — прошлись по Раскиными плечам, а через миг он принялся целовать в шею; не нежил, кусал.

Раска отбивалась изо всех сил, да где там! Чернобровый задыхался, рычал, будто волк, какой вцепился в добычу.

— Отпусти ее. — Голос Военега — недобрый и грозный — вторил далекому грому. — Отпусти, сказал.

— Отойди! — прошипел Арефа. — Я плачу, а ты выполняешь мои приказы и молчишь.

— Военег, уймись. Не наше дело, — долгобородый встал рядом, положил ладонь на рукоять меча.

— А что наше? Девок неволить? — Военег вытянул топорик из-за пояса. — Иль помогай, иль вставай супротив меня.

— Убить его! — Арефа оторвался от Раски и крикнул царьгородским воям. — Немедля! Золотом плачу!

Вот тут Раска опамятовала, отринула страх и закричала:

— Хозяина бейте! Чтоб злата стяжать, далече идти не надо! — и уж не оглядываясь, бросилась за сосну, где и сжалась в комок.

— Вона как, — протянул долгобородый. — А девка-то не дура. Злато у иноземца в кошеле. Военег, встань-ка со мной супротив иноземцев.

Потом Раска не видала ничего: молнии сверкали, бились о земную твердь, лязг мечный оглушал, крики мужей вторили грому небесному.

Через малое время все стихло, будто на мир накинули плотную шкуру: ни звука живого, ни ветерка, ни плеска воды в реке. Стучали дробно дождевые капли по листам дерев, да гулко билось сердце невезучей Раски.

— Схоронилась? — неслышно подошел долгобородый. — Вылазь, кончился твой цареградец. Вона, надвое мечом развалили. И людей его посекли, мертвые теперь. Что смотришь? Не нравлюсь тебе? Да мне без разбору. Разочтись, красавица, со мной, полюби жарко. Отпущу поутру, живь тебе оставлю.

Шагнул ближе и ухватил Раску за волосы, потянул за собой. Уница обомлела, вмиг вспомнила матушку и то, какие муки приняла от насильника. Через миг затрепыхалась, забилась, но успела вытянуть тятькин нож из поршня.

Долгобородый кинул ее наземь, склонился и дернул ворот бабьей рубахи, но боле не успел ничего: нож лихого татя Нежаты Строка глубоко увяз в шее мужика.

— Тва-а-арь… — прошипел вой, заливаясь кровью, и вскинул руку с мечом.

Тогда и поняла Раска, что конец близок. Зажмурилась, не желая видеть напоследок жуткий лик воя, вспомнила Хельги и его горячий взгляд. Ждала кончины, а дождалась иного: почуяла, как заваливается долгобородый, а послед и вовсе падает рядом.

— Вставай, разумница. Закончилось все. — Голос Военегов почудился сладкой песней.

Раска открыла глаза, едва не закричала от счастья, но слова выскочили иные:

— Чего так долго? Страху натерпелась, едва не поседела.

Военег хмыкнул, стряхнул с меча кровь дологобородого и протянул руку:

— Не на гуляньи. Выжила и рада будь. Идем нето. Надо до рассвета уйти подальше.

— Злата забрал у Арефы? — Раска подскочила, будто сил в ней прибыло. — Чего смотришь? Не пропадать же добру.