Неисправная Анна. Книга 2 (СИ) - Алатова Тата

Но они доходят — скрипят доски, когда Тихон сдвигает их в сторону. Сквозь узкие окна под низким потолком в склеп просачивается скудный свет. Анна едва не наталкивается на ангела с отбитым крылом, спотыкается об обрушенный крест. Тихон ведет ее к дальней нише, с усилием убирает часть чугунной решетки и счищает снег с ящика в самом углу.

Кажется, этот ящик придется вскрывать на ощупь, смиряется Анна, пытаясь разглядеть в полумраке обыкновенный сувальдный сейф, на первый взгляд — с замком в пять-шесть пластин.

Она снимает варежки, дышит на пальцы, согревая их. Опускается на колени, раскладывает перед собой тряпицу, в которую завернуты инструменты.

— Скажи мне, братец, там внутри ловушек нет?

— Это каких же? — удивляется он. — Капканов, что ли? Пусть бы матушке пальцы оторвало… не докумекал прежде.

Анна вставляет натяжитель в нижнюю часть скважины и слегка поворачивает. Закрывает глаза, прислушиваясь сразу ко всему: к тишине за стенами, к тяжелому дыханию за спиной, к собственному сердцебиению.

Это самая тонкая часть работы: если нажать слишком сильно — сувальды зажмет и они не сдвинутся, а если слабо — не поймаешь то мгновение, когда они встанут на место. Другой рукой она вводит отмычку, заставляя ее скользить по пластинам.

Щелчок.

Мерещится звук шагов по снегу, но она не отвлекается на него.

Щелчок.

Несмотря ни на что, это ее всегда завораживало — тихий шепот металла под руками. Ощущение власти, минуты, когда Анна превращается в слух, а ее пальцы обретают чуткость и ловкость.

Щелчок.

— А ну не шевелись, — раздается угрожающий голос филера Василия. Слышно, как взводится курок.

Она не открывает глаз, не двигается, не оглядывается. Только по взмокшей спине пот течет еще обильнее, а волосы на загривке шевелятся.

Щелчок.

— Ах ты мразь, — ревет Тихон, что-то падает, гремит, а потом крохотный склеп вздрагивает от выстрела.

Щелчок.

— Готово, — в звенящей тишине говорит Анна, а веки тяжелые, слипшиеся. Она поднимает их с превеликим трудом, тянет за дверцу и смотрит на аккуратные стопки ассигнаций и кредитных билетов, на золотые слитки и украшения, часто моргает и не может разжать пальцы, чтобы выпустить инструменты.

— Не больно-то вы спешили, Василий, — с трудом произносит она, и зубы ее стучат.

— Боялся, что он меня пристрелит, если я в поле приближусь, — оправдывается тот. — И вам бы не помогло, и меня бы Александр Дмитриевич посмертно обругал за глупость… А этот, кажется, и вовсе без оружия… Я его, дурака, по Вяземке помню. И на что рассчитывал?

Анна понимает, что не может подняться с колен. Ее будто парализовало. От холода она перестала ощущать свое тело.

Что же теперь, так и остаться в этом склепе навсегда? Превратиться в статую ангела с отбитым крылом?

Куда тебе, Анечка, в ангелы рядиться, усмехается она мысленно и всë же кое-как встает. Оборачивается.

Тихон лежит, раскинув руки, и аккуратная дырка в его груди почти не кровит. Василий убирает револьвер в карман.

— А вы чего такая белая? — удивляется он. — В обморок будете падать?

Анна не помнит, как оказывается в квартире Голубева. Из ниоткуда на Смоленском кладбище появляются безликие мужчины в неброских темных пальто. Кто-то из них ведет ее снова по снегу, но теперь уже не так долго. В пар-экипаже ей передают волчью доху, в которую она заворачивается чуть не с головой.

Василий провожает ее до двери и предлагает зайти с нею. Анна лишь качает головой, мечтая остаться в одиночестве.

В себя она приходит только в горячей, до кипятка, ванне.

Ревет ревмя и не может остановиться. Очень холодно, хотя жарче уже не бывает.

Как бы еще согреться?

Она не знает, сколько так сидит, обхватив себя руками и давясь слезами.

Потом понимает, что вот-вот умрет от голода, кутается в теплый просторный халат Зины, обретая утешение в ее запахе, выходит из наполненной паром ванной.

За кухонным столом сидит Архаров в странно неловкой, застывшей позе.

— Аня, — он тут же встает, с грохотом опрокинув стул. Такая неуклюжесть всегда ловкого человека обескураживает.

Она подходит к нему и обвивает руками его талию. Утыкается носом в черный сюртук. Дышит.

Тепло ладоней на спине. Торопливый перестук под щекой. Тишина пустой квартиры, где только мерно тикают старые ходики. Время, бережно замеревшее.

— Только Василия не ругай, — просит Анна, спохватываясь. — Он явился как благородный рыцарь. Тихон грозил меня поколотить сразу после открытого сейфа… Чтобы всë тело ломило… Его ведь били-били, не добили…

— С чего мне ругать беднягу Василия? — спрашивает Архаров удрученно. — Я сам на него навесил такую обузу. Да ему премия положена и отдых на водах… Аня, я испугался.

— Тебе-то чего бояться? Не тебя же украли.

— Уж лучше бы меня.

Она фыркает в его грудь. Вот уж человек с азартом в крови, всë бы ему влезть в какую-то передрягу. Соображает наконец, что квартира Голубева — не место для всяких нежностей. Отстраняется.

— Зина и Виктор Степанович еще не скоро вернутся, — успокаивает ее Архаров.

— Так ведь вечер уже… — она находит хлеб и варенье, наливает воды в чайник.

— Одна задержится у Григория Сергеевича, у другого — срочная работенка.

Странно представить себе, что Голубев еще даже мастерской не покидал, а Анна уже побывала в кладбищенском склепе.

— Я жива, — торопливо сглотнув, громко сообщает она не столько Архарову, сколько самой себе. — А Тихон умер. Зря он ко мне полез, уж лучше бы нанял кого, честное слово. Этот Тихон вообще недалекий малый, даром что огромный.

Слова льются из нее сами собой, бессмысленные, частые.

— Ты знал, что он Аграфены сынок? Я было решила, что пришел за матушку мстить или и вовсе вызволять ее со Шпалерной. А он радовался, что ее упекли… Воля вольная, говорит, наступила. Да ненадолго… Боже мой, сейф в старом склепе! И повезло, что не сложный, а коли бы не управилась… Да еще инструменты совсем плохие, хорошо хоть не ржавые.

— Аня, сядь, — Архаров оттесняет ее от чайника. — У тебя руки ходуном ходят.

— Я есть хочу! — сердится она. Ей кажется, что она готова убить за кружку чая и хлеб.

— Молодец, — хвалит он. — Позволь, я за тобой поухаживаю.

Она внимательно следит, как он заваривает чай, разливает по чашкам.

— Сахара побольше, — командует строго.

Архаров гладит ее по волосам, по щеке, быстро, между делом. Придвигает варенье, режет хлеб.

Сейчас не до изысков — нужно срочно заполнить дыру в желудке.

— Да тише, ты обожжешься!

Она вспоминает, как обварила горло в тот день, когда вернулась в Петербург и попала к Архарову на крючок. Тогда он с предупреждениями не лез, молча смотрел на происходящее.

А теперь разошелся.

— Тебе надо идти, — угрюмо говорит она, замыкаясь в жестокости тех времен. Старые обиды вдруг вспыхивают остро, горько, царапая израненную душу.

— Вот еще, — он преспокойно усаживается напротив. — Что я за начальник такой, если не проведаю свою служащую после похищения?.. Но объясни мне, пожалуйста, Аня, куда ты помчалась и почему не взяла служебный экипаж?

— В жандармерию, — это было так давно, что она едва вспоминает, с чего всë началось.

Архаров смотрит на нее с выжидательным молчанием, и приходится мириться с неизбежностью объяснений. Особого смысла лукавить Анна не видит, поэтому говорит правду:

— Я забыла про служебный пар-экипаж, потому что разговор с Ксенией Николаевной вывел меня из душевного равновесия. Я хочу сказать, — торопливо добавляет она, не желая в чем бы то ни было упрекать Началову, — что просто забылась. Мне жаль, что всë так вышло.

— Тебе жаль, — повторяет он задумчиво. — Да, тебе и должно быть жаль, поскольку нельзя так рисковать собой без веской причины…

— Что же мне, теперь повсюду с Феофаном следовать? — огрызается она. — И на Захарьевский тоже? Кто знал, что мне нельзя без жандармов перемещаться по Петербургу! Да всë уж, Саша, умер этот Тихон.