Убиться веником, ваше высочество! - Брэйн Даниэль

Все мои мысли были только о горящей руке. Я осторожно пошевелила ей – больно, но обошлось. Возможно, эти двое уже научились людей не калечить?

– Ну, раз похожа, дай ей еще раз, чтобы не орала, и повезли? – равнодушно отозвался Лику. – Кинем к остальным, там пусть разбираются.

– Я не хочу! – завизжала я, но оплеуха была не пустой угрозой. От нового удара я не сразу вспомнила, как дышать, и с трудом разобрала сквозь звон в ушах:

– Дура-девка! Счастья своего не понимаешь!

Засунь себе свое счастье знаешь куда?..

Глава 3

Сопротивление должно быть своевременным и более продуманным, чем мнимая покорность, иначе цена ему высока. Я ничего не могла противопоставить двум здоровенным мужикам, вооруженным мечами, сидящим на лошадях, потому что ведро, мое единственное оружие, я в них уже запустила. За стражниками власть, сила, скорость и знание этого проклятого города, за мной – ничего ровным счетом. Я старалась в отчаяние не впадать, лежала, вдыхала воздух сквозь зубы, терпела боль, пыталась не поддаваться ощущению тошноты и думала.

Куда они меня тащат, в кабак – сомнительно, у меня такой вид, что даже матрос предложил свое общество больше из жалости. На органы? Исключено. Рабства здесь нет, а стражники слишком открыто декларируют мое похищение. Что тогда, на кого, как они выяснили, я похожа, и чем мне это сходство-счастье грозит?

Пока у меня нет шанса сбежать. Или есть? В этом мире существует магия? Что с магией у меня? Попробую – абра-швабра-кадабра?..

Я висела вниз головой, животом на крупе, и каждый шаг лошади отдавался резью в пустом желудке. Боль в руке постепенно уменьшалась и наконец осталась тупой и ненавязчивой. Перед глазами проплывала местами влажная после дождя, местами подсохшая глина – или не глина, а дерьмо, один раз я в свете луны различила блеск – монетка!

– Лежи тихо! – стражник несильно шлепнул меня по спине. – Голодная, небось?

– Угу, – согласилась я, но мне ничего не перепало. Зато буквально минуты через две лошади остановились, раздался стук, потом скрип открывающейся двери, и меня стащили, поставили на ноги перед заросшим бородой высоким мужиком.

– Забирай, – предложил Лику. – Не знаю кто, на улице поймали.

Мужик посмотрел на меня, наклонил голову, приподнял ручищей мой подбородок и изучил мое лицо. Я следила за его реакцией – что будет? Заберет или выкинет?

– Страшная, как вся моя жизнь, – заключил он, – тощая как тарань, грязная как свинья. Смотреть и то противно. Но вроде похожа.

– Раз похожа, то чего уставился? – рыкнул второй стражник. – Запиши: Орсен и Лику.

– А! – воскликнул мужик, но стражники уже развернулись и поехали обратно. – Как я запишу, я неграмотный. Девка, запомнила, кто тебя привез? Сейчас брата Луи сыщем, он запишет…

Брат Луи вселил в меня надежду. Монастырь – это хорошо, это просто замечательно. С оговорками, и все же – лучше в монастыре, чем за его пределами, с учетом эпохи. В монастыре точно кормят.

– Голодная? – спросил мужик, подталкивая меня к двери. – Сейчас накормим. Вымыть бы тебя еще, воняешь, но это как брат Луи скажет. Пошли, пошли. Как звать тебя? Ты что, немая?

Он остановился на пороге, а мне показалось, что моя «немота» его озадачила. Продолжать подыгрывать его догадке или открыть рот?

– Ладно, иди, пусть святой брат разбирается, – решил мужик. – Если ты не немая, то я Арман. Вон туда.

Из темного узенького коридорчика Арман вытолкнул меня в маленькую душную комнатку размером чуть больше ванной в обычной квартире. Возле одной стены была деревянная лавка, покрытая тканью, возле другой – крохотный столик, и за ним сидел старенький подслеповатый монах. При виде меня он поднял голову, кивнул и выжидающе посмотрел на Армана.

– Э-э… на улице поймали, а кто поймал – запамятовал, – признался тот. – Девка, кто тебя привез?

– А я не помню, – мстительно сказала я, забыв, что не решила, что делать с моей немотой.

– Гляди, святой брат, она не немая, – удивился Арман. – Тебя как звать?

– Эдме, – пожала плечами я. Это все, что мне о себе известно, дальше хоть подвешивайте на дыбу.

– Эдме… а дальше? – ласково спросил монах. – Покровительница, надо же, Эдме… – Он развел руки, и пламя свечи подмигнуло. – Сколько лет тебе, Эдме?

Отличный вопрос. Прости, брат, понятия не имею.

– Она дурная, что ли? – нахмурился монах. – Эдме, а ну-ка, что у меня в руке?

Шарик. Монах показывал мне прозрачный синеватый каменный шарик, который сам по себе менял цвет, переливался, вспыхивал, и у меня против воли расширились глаза – я даже в прежней жизни… – прежней? Надо привыкать! – восхитилась бы подобным чудом, но монах моего восторга не оценил.

– Забирай ее, – он спрятал шарик под одежду и устало махнул рукой. – Как есть дурная. Но не на улицу же ее, она, вестимо, и дома своего не найдет. Оставь пока среди прочих, потом я ее сестре Клотильде отдам. Пусть в скорбном доме прибирается, там ей ума хватит. Только покорми ее и посмотри, во что переодеть, а то страсть такую в святую обитель вести негоже.

А для меня неплохо все складывается, подумала я, приседая перед монахом в робком книксене. Прибираться в скорбном доме, что бы это ни значило, лучше, чем делать то же самое в кабаке. Монах занялся писаниной в книге, которая перед ним лежала, а Арман развернул меня к выходу.

– Эдме, – повторил он, – ну надо же.

Что ты ко мне привязался?

В этой обители полно преимуществ: тихо, не воняет, даже наоборот – пахнет приятно и аппетитно. Во главе – или хотя бы условно во главе – вменяемый спокойный старичок, который не собирается поправлять свое положение за мой счет. Мы снова шли по узкому каменному коридорчику, и здоровяку Арману с его габаритами было тесно.

– А! Накормить тебя святой брат велел, – бормотал Арман. Он и сам не блистал умом, бедолага. – Ты голодная. Да? – Я кивнула. – Ну ладно… давай-ка сначала сюда, девка. Э-э… Эдме. Ну надо же.

Что тебе в моем имени, заскрипела я зубами и вытянула шею, всматриваясь, куда он меня привел. Снова небольшое низкое помещение, темное, влажное, душное, с тремя огромными бочками…

– Лезь, – скомандовал Арман. Сам он не заходил и даже не заглядывал внутрь. – А я пришлю кого, чтобы тебе одежу дали.

Да это баня, осенило меня, и я влетела в комнатку, не дожидаясь тычка. Арман закрыл дверь и ушел, а я быстро начала раздеваться.

Все, кто встретился мне – Лили, Марибель, повариха, хозяйка трактира, разгульные девки, женщина на улице – одеты были примерно так же, как и я: грубая юбка, рубаха и что-то напоминающее не то лиф, не то жилет на шнуровке. Может, мне не передалась моторика тела Эдме, а может, эта поросюха не снимала одежду годами, и пришлось повозиться: тонкие полоски кожи на лифе почти срослись, грубыми пальцами справиться с ними не выходило. Я подошла ближе к единственному источнику света – трем свечкам на узком столике, и упрямо принялась избавляться от жилетки. Когда терпение было уже практически на исходе, самый капризный узел поддался, и я ускорилась. Оттого что в монастыре не несло дерьмом и гнилью, мне стало казаться, что сама я воняю немилосердно, и сработала психосоматика – я начала чесаться вся, с ног до головы.

Нетерпение подгоняло. Пусть вода здесь не первой свежести, пусть в ней мылся с десяток таких голодранок как я, пусть в этих бочках давно завелась жизнь и с радостью набросится на меня, но хотя бы смыть с себя кабацкое дерьмо – я видела, чем Эдме приходилось заниматься. И это я еще ничего о себе не знаю…

Наконец упала к моим ногам и юбка, я сорвала с себя рубаху и изучила новое тело.

Синяки повсюду, но оставлены побоями и моей собственной неловкостью, а не насилием; кожа и кости, но это понятно; волосы спутаны, ноги… наверное, я никогда в жизни не знала обуви. Отпнув грязную одежду, я в чем мать родила подошла к бочкам и заглянула в них, оценив на глаз загаженность воды, и чем можно помыться, ведь мыла нет?..