Ни днем, ни ночью (СИ) - Шубникова Лариса

— Вот бесстыжий, — Любава ощерилась зло. — Спрятал, а жене ни рубахи новой, ни плата! Раска, чего уселась? Давай к леднику.

Там прокопошились долгонько: мешок с житом вытащили, репки вытянули, пряников навязали в чистые тряпицы. А потом уж, грязные и уставшие, подались в кусты, какие разрослись у заборца.

— Любава, хватай кожухи, — Раска взялась за шкуры, едва не переломилась от тяжести: волокла и мешок со снедью, и тяжеленький горшок. — Бежим к заброшенной заимке. Я там ночевала в веже. Сухая она, очаг сложен.

— Это чьих? — свекровь поспешала за невесткой.

— Белых. О прошлом лете забросили. Каменисто, земля родить не будет, — Раска оглянулась назад, завидев светлеющий край неба — Глянь, рассвет близко.

— Без тебя вижу, — отлаивалась Любава.

По сереющему небу добрались до заимки, бросили тюки и повалились на лапник в веже.

— В Изворы нам нельзя. Вмиг узнают, — Раска дышала тяжело, но промеж того и радовалась.

Воли ждала с самой смерти мужа. Перед свадью дядька обещался отпустить ее, коли Вольша помрет, да так слова своего и не сдержал, а все по жадности, да по пьянству. Жили тем, что Раска делала и редко — дядька Ждан. Тот кожи мял-дубил, обутки метал, да за них выручал мало, худо. С того и не пускали уную* вдовицу ни в мир, ни замуж. А сватались многие: вено сулили щедрое, да приманивали богатым и сытым житьем.

Нынче Раска разумела, что воля сама к ней явилась, а все через Жданово бесстыдство, да тёткину злость. С того и улыбнулась: иной раз и зло добром оборачивается.

— Я тронусь в Ладогу, — Любава присела, обобрала с волос листки сухие. — Скажусь вдовицей Белых. Она о прошлой зиме пропала. Домок прикуплю какой нето. Может, возьмут на торг. Стану чужим торговать за деньгу. Да и моей мне хватит.

Раска поднялась вслед за свекровью, раздумала:

— Я в Новоград, — перекинула косы долгие за спину.

— Скажись вдовой из Строк. Имя-то твое, родовое. Суриновская весь большая, чьих ты там была никто и не вызнает, — учила Любава.

— Ты-то дойдешь, а вот я… — Раска оглядела поседевшую. пожухлую свекровь.

— А ты что, безногая? — Любава прищурилась зло.

— А ты безмозглая? На дорогах ватаги, тати по лесам шастают. Поймают, скопом навалятся. Натешатся, а потом оставят в лесу помирать.

Любава губы поджала, оглядывая Раску, и хмыкнула:

— Обрядись пострашнее. Я тебе горб приделаю, туда и ногаты свои упрячешь. Кожух сверху накинь и ступай. Чего уселась? К ручью пошли, обмоемся, косы вычешем. Потом жита запарим.

Так и сделали.

Водица-то в ручье студеная, журчливая. Обе вымерзли, пока грязь смывали, землицу из-под ногтей выскребали. Косы полоскали долгонько — долгие, густые, а вот чесались уж у костерка малого, грелись. Одежки грязные порешили закопать: отмыть не вышло, а оставлять — боязно. Узнают по вышивке, искать станут.

Каши сварили, пожевали, а потом уселись на лапник взглядами жечься.

Первой не сдюжила Любава:

— Серебро поделим и разойдемся.

— Твоя правда, — Раска прищурилась ехидно. — Спать с тобой не стану, веры тебе нет ни в чем.

— Да и ты мне не по сердцу. Сколь зим прожила со мной, а матушкой так ни разу и не назвала, — отбрехалась Любава. — Сыпь на тряпицу.

Раска и сыпанула из горшка, да обрадовалась: деньги немало, а, стало быть, явь будет небедной, сытой.

— Вот мое, вот — твое, — Любава поделила на глазок, без счета. — На руку-то прикинь, ровно вышло.

— Ровно, — Раска жадно сгребла серебро в холстинку, увязала вервием крепко. — Золотые давай, — и протянула руку.

— На, подавись, — свекровь сняла с нитицы кругляшки. — Ты завсегда жадная была.

— Так твоя наука, — Раска улыбнулась глумливо.

— Репу вари, — наказала Любава. — Рыби я тебе увяжу в котомку, пряников сложу. Горб сметаю из рубахи и поневы, деньгу сама прячь. Глянь, понева-то новая. Ты вышивала. Умеешь. Тут очелья, холстины. Разделим.

Так и провозились до высокого солнца. А там уж, хоть и уставшие, разошлись в разные стороны.

Напоследок Любава обернулась и высказала:

— Ох и страшная вышла горбунья. Ты морду-то глиной замажь, дюже белая. И руки тряпицами оберни, — помолчала малое время: — Зла не держу на тебя, Раска, но и добрым словом не помяну. Солоно мне с тобой пришлось, не прикипела я к тебе за столько-то зим. Злая ты, несердечная. Иные сиротки ласковые, а ты — колючая. А за Вольшу благо дарю. Одну тебя и привечал, дышал тобой. Сколь ждал, сердешный, что ты в пору войдешь, что женой ему станешь. Хоть десяток дён, а посчастливился. Знаю, что не любила его, жалела, а все одно, яви ему прибавила. Без тебя бы помер скоро. Боле не свидимся, Раска, так себя береги, как умеешь. Никому не верь, не бойся никого, ничего не проси, и выживешь.

С тем и ушла свекровь, унесла с собой злобу и ненависть, оставила Раску одну — вольной, при серебре и с новой явью впереди.

— Ступай, ступай подальше, — приговаривала уная вдовица. — А Раски нет больше. Сгорела вместе с клятой доминой и постылым дядькой.

Через светлый лес Раска шла, едва не пела: солнце от зимы очнулось, согрело. Землица паром исходила, стволы дерев сочились влагой, сверкали самоцветами, а небо лазурью светилось, слепило глаза, но и отрадило.

— Не оставил, не бросил в беде, — Раска потянулась к оберегу Велесову, какой не снимала с пояса. — Знала я, чуяла, что ведешь меня. Всякий раз поминать буду, силу твою множить. Не оставь меня ни сейчас, ни потом. А я отзовусь тебе, я отзовусь, Велес Премудрый.

У кромки леса на большой дороге Раска помедлила, опасливо озираясь. Но махнула рукой на свои страхи: радость понукала, подгоняла идти дальше, волю пить жадно, как медовый взвар на праздник.

Резвые ноги несли вдовицу легко, улыбка наползала на румяные губы, похвалялась и зубами белыми, и ямками не тугих щеках. Раска едва не пела на радостях, руки раскидывала, чуяла себя птицей, какая летит далече, счастье свое догоняет.

Одно только и пятнало Раскину отраду: мужа вспомнила. С того и обернулась туда, откуда ушла: на весь малую, где прожила столько горьких зим.

— Вольша, прости меня. По сию пору боюсь, что в твоей смерти я виноватая. Зачем любил меня, почто? Через меня ушел, одну оставил. Ты не печалься, сердешный, я тебя не забуду. Ни доброты твоей, ни науки. Если б не ты, по сей день не знала бы ни письма, ни счета. Ни плесть бы не умела, ни вышивать. Пока живь во мне теплится, стану костерок за тебя жечь. Пусть тебе тепло будет, пусть за мостом ты на ноги встанешь, пусть не обидят тебя. Спи сладко, ешь вдоволь.

Высказала и замерла: поблазнилось, что теплая мужнина рука легла на ее плечо, приласкала. Раска и не подумала шевелиться, разумела, что Велес весточку передал от Вольши. С того и слезы навернулись, да горькие, горячие, но те, какие сулят облегчение, смывают печали.

Как прорыдалась, утерлась рукавом, да вздохнула глубоко:

— Прощай, живь поганая. Иная явь грядет, та, какую сама себе выберу и сделаю. Вот слово мое, Велес. Ты услышь меня, услышь, Премудрый.

И пошла ходко по дороге, уж боле не оглядываясь назад.

Ночевала в сухом леске. Огня не разводила: за день нагрелось. Покусала репки, сжевала пряник соленый, водицы испила из ручья. А утром снова по лесу, обходя веси сторонкой.

Вторым днем вышла к дороге, да замешкалась: опасалась встретить лихих людей и угодить в беду.

— Велес Могучий, взываю к тебе, — шептала Раска. — Пусть укажи, защити. Прими требу мою. Даю от сердца, подмоги прошу.

С теми словами достала из-за пазухи деньгу, да и закопала в землю. Пригладила руками засыпанную ямку, отряхнулась и огляделась: тихо вокруг, покойно.

Через миг обомлела, увидав, как посреди дороги пыль взвихрилась, и из дымки вышел к ней медведь: глаза черные, шерсть бурая. Раска едва не рухнула, разумев, кто перед ней, но через малое время опамятовала и заговорила:

— Благо тебе, услыхал. Велесатый*, защиты твоей прошу и помощи.

Косолапый уселся, поглядел на нее вдумчиво, а послед рыкнул тихо, не жутко.