Ни днем, ни ночью (СИ) - Шубникова Лариса

Хельги уж тронул коня догонять Звягу, а тут снова засипела чудная бабка:

— Благо тебе, добрый человек. Храни тебя Велес Премудрый.

— Как от Суринова добралась? Путь неблизкий, — и спрашивать не хотел, но что-то понукало: то ли скука дорожная, то ли чуйка, в какую Хельги верил крепко.

— Так по лесу, — бабка кивнула в сторону чащи.

— А от Суринова не взялись везти? Резаны твои не понравились? Одни богатеи в веси? — допытывался Хельги. — Ты уж больно крепка. Столь прошагала, да выжила.

— Боги светлые помогли, — бабка голову склонила низко, будто хотела спрятаться от взгляда Тихого.

— Светлые, значит? А Велеса чтишь.

Бабка опять нахохлилась: кулаки сжала, засопела, но не смолчала:

— Кто помог, тому и благо. Дошла и хорошо, — высказала и отвернулась.

— Вот и я говорю, хорошо дошла. Поршни-то у тебя не стерты, новые совсем. Кожух в пыли, но не грязный, а щеки замараны, — Тихий прищурился, собрался злобиться, разумев, что правый он, а бабка непростая, да и врунья.

— А я тебе не порося, чтоб в грязи валяться, — кикимора огрызнулась.

— А поршни не стерты потому как ты не человек вовсе, а птица. Летаешь, не ходишь. А на щеки само налипло. Кто ты, отвечай, — Хельги надавил голосом и уж двинулся к чудной кикиморе.

— Ярина я, — бабка и не напугалась вовсе, осердилась. — Обутки сторговала в Кожемякине, там мне и кожух дали. Сказывали, что от пожарища остался. По сию пору от него гарью несет.

А у Хельги наново заноза в сердце ткнулась: вспомнил головни дымящие и очелье Раскино.

— Ладно, — поник Тихий. — Свезу тебя в Изворы, не трону боле.

— Благо тебе, благо, — бабка закивала часто, запахнула на себе полы одежки и согнулась.

Горб ее страшный вздыбился, ноги поджались, и Хельги принялся корить себя. На старуху накинулся, орал, а почто? Ни меча при ней, ни лука: не вой, не тать.

Пока Хельги унимал злобу, пока зубами скрипел, обозец подошел к Зубарям. Весь малая, но чистая, опрятная. Домишки добротные, другу к другу не жмутся. Печь общая по главной дороге, какая делила селище на две части, дерева высокие, заборцы крепенькие.

— Здрава будь, — Тихий увидал молодуху у ворот. — Скажи, красавица, снеди не строгую у тебя?

— И ты здрав будь, пригожий, — бабенка улыбнулась, зарумянилась. — А чего ж не сторговать, сторгуй. Ныне и рыби в достатке, и жита осталось. До тепла дотянем. И то, глянь, весна-то ранняя.

Хельги и сам улыбнулся круглощекой молодухе, подмигнул:

— Как звать тебя? Чьих?

— Вольга я, Кузнецовых, — косы перекинула за спину, выпрямилась, хвастаясь и рубахой шитой, и грудью спелой. — А ты чей же? Говоришь по-словенски, а опояска варяжья.

— Дружинный князя Рюрика. Знаешь такого?

Молодуха оглянулась сторожко и зашептала:

— Знаем, знаем Рарога. Того месяца проходила мимо ватага, сказывали, что вои Водима Хороброго. Кузню нашу развалили. И не пойми с чего, то ли по злобе, то ли потешиться хотели. Слыхала, ильменские хорошо зажили, князь Рарог рядом, дружина его веси обороняет. А мы вот ничьи. Князь-то твой загнал Хороброго в навь, а нам беда. Озоруют его ватаги, нет на них управы. Они злобу свою тешат, а мы терпи.

— Не печалься, вскоре и вам послабление выйдет. Сам приеду тебя беречь, — скалился Хельги.

— Да ну тебя, болтун, — молодуха засмеялась, прикрыла милое личико рукавом.

Тихий кивнул Звяге, а тот легко сошел с седла, высвистал ратных и повел за бабой на подворье. Через малое время вернулись, принесли мешок со снедью.

Хельги оглядывал весь и примечал, что и на него смотрят, переговариваются.

— Тихий, слышь, и среди Водимовых весей есть недовольные, — зашептал Звяга.

— Вижу, дядька, вижу. Уж третья весь такая. Но есть и иные, ты сам знаешь. Пройдем еще одну ближе к Волхову, вызнаем как там, а уж потом к Новограду. Ньял обещался к Изворам подойти на драккаре, обратно водой вернемся.

До леска добрались легко: грязь дорожная подсохла, телеги не увязали, лошади шли ходко. Хельги тому и порадовался, и нет: все об Раске раздумывал, жалел, что не дожила до тепла, не видит ни солнца ясного, ни неба, какое радовало нынче просинью.

На круглой поляне у старого кострища обозники запалили огонек, повесили на палки тугой туес, запарили пшенца, да с рыбкой. Ратные, учуяв варево, рассупонили брони, расселись вкруг и вынули ложки.

Тихий и сам потянулся к опояске, вынул черпало, какое завсегда держал наготове: воинская доля не так, чтоб сладкая — поел не тогда, когда пузо подвело, а когда ворог дозволил.

— Глянь, уселась горбатая, — шипел Звяга. — Попомни меня, Хельги, сглазит нас эта кикимора.

Хельги в тот миг тянулся к наваристому кулешу, да обернулся на старую, вгляделся и обомлел: держала двумя руками вареную репу и грызла, как белка орех. Кусала жадно, будто боялась, что отнимут. Ложку-то выронил, наново вспомнив Раску: и та ела торопко, ухватив двумя ручонками кус хлеба.

— Эй, как тебя, — Тихий шумнул обозной рябой бабе. — Кулеша в мису накинь.

— На здоровичко, — тётка положила не так, чтоб щедро, но и не скудно.

Хельги взял горячее варево, поднялся и пошел к чудной бабке:

— Прими, — протянул выщербленную мису. — Ложка-то есть?

Ярина подалась от Хельги, прищурилась:

— Орастый не велел снеди давать, — просипела.

— Орастого боишься больше, чем меня? Глупая ты. Бери, сказал.

Бабка потянулась за мисой, помедлила малый миг, а потом ухватила варево да быстро так, как собака выхватывает кость из рук:

— Благо тебе, — достала ложку из-за пазухи и стала есть.

И опять Тихий изумлялся:

— Куда спешишь? Подавишься.

— А коли и так, то помру сытой, — бабка поскребла по дну мисы, собрала все до последней крошки. — Наваристый кулеш вышел.

В тот миг у Хельги случилось просветление: разумел, что бабкой эту кикимору никто и не называл, он сам об ней так подумал. Ну горбатая, ну страшная, а с чего взял, что пожившая?

— Тебе сколь зим-то? — Тихий крепко верил своей чуйке, с того и спрашивал.

— Сколь есть, все мои, — просипела горбунья. — Не твое дело.

— А и неласковая ты, Ярина. Вот гляжу я на твой горб и думаю, тяжкий он, нет ли?

— Своя ноша не тянет, — Ярина подалась от Хельги, вроде как испугалась.

— А мягкий или тугой? — протянул руку к спине горбуньи, зная, что пугает. — Такого здорового отродясь не видал.

— Не балуй, — она крепенько стукнула Хельги по пальцам. — Себя щупай, коли охота есть.

— Эва как, — Хельги хохотнул. — Видно горбом дорожишь, коли так обороняешь. Скажи, Ярина, в том горбу сила твоя кикиморская?

— А у тебя в косе? — не осталась в долгу горбунья. — И кольца вплел, и ремешком изукрасил. Иная девка позавидует.

— И тебе завидно? — Тихий приосанился, потешаясь. — А ну-ка покажи свои космы. Поглядим у кого краше.

Вои загоготали, глумиться принялись:

— Тихий и в лесу сыщет легкий подол, — смеялся рыжий Осьма. — Так оголодал, что горбунью приветил. Эй, Хельги, обскажешь потом, как оно.

— Погоди, Рыжий, тут с наскоку не возьмешь, — потешался Хельги. — Стережется, горб бережет. Ярина, ты б умылась, а ну как мордахой удалась? А что горбатая, так я стерплю. Вдруг слюбимся?

Кикимора, утерла рот рукавом кожуха и засипела:

— С чего тебя Тихим-то кличут? Брехун, каких поискать.

Вои загоготали еще громче!

— А спит тихо, — Звяга утер слезы смешливые. — Помню, как взяли его на драккар в Изворах с десяток зим тому. Они тогда крепко сцепились к Ньялом, грызлись, кто кого перепрёт. Мальцы совсем, а норов у обоих горячий. Однова подрались, щиты дружка дружке развалили, получили от Ивара затрещин. Он их и привязал нога к ноге, поучал, что в дружине братья, а не вороги. Я ночью пошел под лавку глянуть, вижу, спят в обнимку. Ньял сопит, покряхтывает, а Хельги тихонько так дышит. Так и прозвал его Тихим. Прилипло.

— Сколь они тогда связанными проходили? — Ярун встрял. — Седмицы две? Из одной мисы варево черпали, гребли плечом к плечу. Задружились, побратались. Ивар хороший пестун.