— Начнём! — гремит неожиданно громкий и ясный с переливами голос бабушки.
Она выставляет ладони и прикрывает глаза, а после нараспев читает древние молитвы. Взывает к умершим богам, давно покинувшим разрушенные храмы. Она просит их снизойти до нас, до смертных, связать меня и Идалин в единый узел, принять обет, сплести наши души и судьбы.
Какой же бред! Не верю! Но молчу.
Сжимаю в кулаке булавку. Острые грани драконьего камня впиваются в ладонь.
Дракон внутри меня улёгся, затаился, ждёт.
С ладоней бабушки срывается золотой свет. Не может быть! Она же человек!
Один поток льётся прямо на Идалин, другой тянется ко мне.
И с каждой секундой золотое свечение становится всё ярче, горячее и ощутимее.
Свет проникает внутрь меня, касается дракона, поглаживает его морду, чешет за ухом, а потом, потом зовёт его с собой.
И он идёт.
А я ощущаю вместо него щемящую пустоту.
Но очень скоро на месте ушедшего дракона появляется крохотный испуганный клубочек. Ершистый, полупрозрачный, он мечется внутри меня, вызывая смутный страх.
— Она в тебе, — шепчет бабушка.
ОНА! Идалин! Её тьма, так, кажется, сказала Констанс.
Её страхи и недовольство мной. Её ненависть и злость. Сейчас кусочек этого мечется внутри меня, бьёт больно, рассыпая везде острые осколки ненависти.
Хватаюсь за грудь и пытаюсь её растереть.
Да, больно. Непросто будет с таким жить.
— Мы ещё можем остановиться, — шепчет бабушка.
— Не можем! — сжимаю булавку в кулаке, отчего рубиновая капля крови из свежего пореза срывается прямо на пол. Другой рукой касаюсь ножки Идалин. — Она должна жить. И без тьмы ей будет лучше! Я заберу её всю!
Глава 77. Семейный разговор
Князь Александр Веленгард
Ритуал свершился ещё вчера.
Но Идалин так и не пришла в себя.
Констанс пыталась меня выгнать из покоев моей истинной, но я не ушёл, не поддался.
Не ушёл тогда, когда девушки-служанки принесли огромный чан с горячей водой, не ушёл тогда, когда под присмотром моей бабушки стали раздевать Идалин, стягивать с её измученного тела прилипшую рубаху.
Я только крепче сжал челюсти, когда увидел синие кровоподтёки на бледном, измученном теле, выступающие под тонкой кожей острые рёбра и трепещущую грудь.
Тёмный сгусток внутри отчаянно завозился, забился в агонии, царапая мою душу.
О да. Я забрал всю тьму Идалин — её страх, ненависть и боль.
Теперь моя девочка сможет жить дальше, вспоминая меня без содрогания. А я...
А я никогда не смогу простить себя.
Дракон во мне остался, но замолк навеки.
Я чувствую лишь отголоски его чувств. Так же, как чувствую презрение Идалин.
Теперь я навеки один.
Но это всё ерунда. Главное, что она жива.
Я забираю из рук неуклюжей служанки мокрую тряпицу, и сам смываю грязь и копоть с лица моей невесты.
Хм, невесты... так называть Идалин я могу только про себя.
Она и невестой никогда не была. Была униженной истинной, которую я посчитал своей собственностью, слабостью, трофеем.
Я даже не пытался её узнать поближе. Просто предъявил права, купил, поставил перед фактом, пытался забрать силой. А близостью с Анной на том балконе смешал с грязью, разрушил её мечты, причинил боль.
Что я за монстр?! неужели родители хотели видеть меня таким?
Урод! Монстр!
На секунду замираю и растираю ладонью грудь. Больно.
Чёрная давящая безнадёга впивается когтями в сердце и сжимает его.
Малышка Идалин, как ты жила с такой болью?!
Как я вообще допустил, чтобы всё светлое, что ты питала ко мне, превратилось в эту боль?!
Как же ты любила меня!
А я, глупец, не видел, не чувствовал, считая истинность проклятьем.
Осторожно провожу тряпицей по её лицу, следом большим пальцем обрисовываю высокие скулы, впадинку на щеке, пухлые губы.
МОЯ! И не моя!
Найти и потерять. Да, это иронично! Не ценить, ни в грош не ставить, чтобы в самый последний момент понять её ценность и снова потерять. Теперь навеки.
Омываю её шею, хрупкие плечи, выступающие ключицы...
— Дальше я сама, — Констанс ловит мою руку у самого края одеяла. Не даёт спуститься вниз.
Киваю.
Так правильно.
— Скажи, — удерживаю её руку. — Ты тоже жила с такой болью?
Я снова растираю грудь. Постоянная тоска съедает меня изнутри, давит на грудь, не давая сделать вдох.
Бабушка щурится и кивает.
— Ты ненавидела его? — не уточня. Кого, но она прекрасно понимает.
— Хуже, я ненавидела себя, что люблю его, — отвечает она с достоинством.
— Как ты смогла его простить? — решаюсь я задать вопрос, что мучает меня.
— Я не простила, — она пожимает плечами на мой удивлённый взгляд. — Я это пережила. Точно так же, как Идалин я чуть не умерла. Я так отчаялась, что желала смерти. Но твой дед был упрям, как ты. Он привязал меня к себе, отдал дракона, лишь бы спасти меня. Но я не смирилась. Снова и снова пыталась сбежать, уйти, разорвать нашу связь. Пока...
Она вздыхает, отбрасывает тряпицу в чан с водой и тяжело опускается в глубокое кресло.
— В какой-то момент Валерион понял, что не сможет удержать меня. И он отпустил меня.
— Отпустил?
— Да, — кивает она. — Он позволил мне уйти. Само́й строить свою судьбу и счастье. Я радовалась лишь день. Один лишь день.
Она замолкает и задумчиво смотрит на Идалин.
— А потом он вернулся? — спрашиваю я.
— Нет, — качает головой бабушка. — Потом я поняла, что без моей ненависти к нему, без его настойчивости у меня ничего не осталось. Только борьба двигала меня вперёд каждый день. А без борьбы моя жизнь потеряла смысл. Валерион же пытался построить свою жизнь, и это убивало. Я стала заложницей своей мечты. Добилась цели, которая мне уже была не нужна.
Я непонимающе смотрю на бабушку. Но она встряхивает головой, прогоняя старые воспоминания, и машет на дверь.
— Иди, тебя ждёт дед!
Я выхожу. Слуга проводит меня в библиотеку.
Вот только кроме деда я застаю там ещё одного человека.
— Уолтер Грифит, — цежу сквозь зубы. А тьма в груди вспыхивает с новой силой.
— Князь Веленгард, — полковник слегка склоняет голову, ровно настолько, насколько того требуют приличия. — Какой неприятный сюрприз.
— Довольно! — рявкает дед.
И мы оба с «братом» отступаем, принимая правила этого дома. Нет, друзьями мы не будем, но схлестнёмся где-нибудь в другом месте.
— Рассказывай, — приказывает дед Грифину.
Тот морщится.
— При нём не буду.
— Рассказывай, или я лично вышвырну тебя отсюда, — рычит дед. — Александр отдал своего дракона ради спасения девушки, он имеет право знать.
Грифит переводит на меня удивлённый взгляд. В серой радужке читаю недоверие и явное удивление, сменяющееся уважением и жалостью.
Но в жалости я не нуждаюсь, поэтому выше поднимаю подбородок.
На что получаю усмешку «брата».
— Император выписал ордер на арест Идалин Арсгольд. Её заигрывания с амулетом правды тут не помогут. Все и так уже знают, что Лиана Голд — это Идалин. Констебли очень скоро будут здесь! И заберут её.
— Только через мой труп, — рычу, обнажая длинные клыки.
Я не позволю! Я не для того спасал её, чтобы сыщики уморили её в тюрьме или потеряли второй раз над каким-нибудь ущельем.
— Лорд Кречет не успокоится, пока её не арестуют.
— Его дочь погибла?
— Нет, быстро идёт на поправку. Но Кречет считает казнь Идалин — делом чести! Он ни перед чем не остановится, пока не уничтожит её. Он лично летал на приём к императору, и сам привёз ордер в Стольбург.
— Значит, лично, — я разминаю кулаки. — Надо и мне побеседовать с этим лордом лично...
Ни дед, ни брат не успевают мне ничего ответить.
Двери библиотеки распахиваются, на пороге замирает перепуганный слуга.
— Господин Ларсен, констебли... — его лицо бледнеет, а голос срывается, — они увозят девушку!
