Элеонора чуть прищурилась.
— Какое разочарование.
Он едва заметно улыбнулся.
— Не хочу лишать вас удовольствия командовать.
— Поздно. Я уже в процессе.
— Вижу.
От этого спокойного «вижу» внутри неприятно кольнуло.
Клара, конечно, тоже это услышала. И, конечно, не собиралась быть приличной.
— Если вы двое сейчас ещё пару раз так посмотрите друг на друга, мне придётся сесть и срочно делать пометки, — сказала она.
— Сделай лучше что-нибудь полезное, — бросила Элеонора. — Например, узнай, сколько в доме осталось чистой ткани и целых свечей.
— Как безжалостно вы убиваете романтику.
— Я её вообще не заводила.
Клара театрально вздохнула и ушла к дому, покачивая тетрадью, как оружием.
Работа началась быстро.
Именно этого Элеоноре и хотелось. Пока люди двигаются, думают руками, таскают, пилят, измеряют, им не до глупостей, догадок и нытья. А ей не до лишних мыслей.
Она прошла с плотниками к сараю. Крыша и впрямь была в худшем состоянии, чем казалось снизу. Несколько балок просели, доски рассохлись, часть черепицы слетела ещё зимой.
Мартин Хейл поднялся наверх так легко, будто ходил по крышам с рождения. Сэмюэл, напротив, сначала осмотрел всё снизу, молча и основательно. Такие люди нравились ей больше — не те, кто бросается сразу, а те, кто сначала считает, на чём именно им ломать шею.
— Менять придётся много, — сказал Сэмюэл, спрыгивая вниз. — На латании долго не протянет.
— Латание я терпеть не могу, — ответила Элеонора. — Латки хороши на чулках, а не на хозяйстве.
— Тогда придётся платить.
— Для этого деньги и существуют.
Он посмотрел на неё коротко, внимательно.
— Не каждая хозяйка так говорит.
— Значит, вам повезло.
— Или нет, — пробурчал Мартин сверху.
Элеонора запрокинула голову.
— Если вы там сейчас навернётесь, я не стану включать это в смету. Имейте в виду.
Мартин рассмеялся уже открыто.
Хорошо. Смех — это не уважение, но первый шаг к тому, чтобы люди перестали воспринимать её как тонкую даму, случайно оказавшуюся в мужской работе.
К полудню двор уже гудел. Стучали молотки. Скрипела пила. Лошади переступали у изгороди. Из кухни тянуло луком, хлебом и чем-то мясным. В доме хлопали двери — Клара с Фиби что-то делили, и по уровню их голосов было ясно: делили не только свечи, но и границы влияния.
Том бегал между двором и сараем, как человек, которому наконец дали право быть полезным без оглядки на чужую волю. Джеб всё так же молчал, но двигался точно и спокойно. Он нравился Элеоноре всё больше именно этим — без позы, без лишнего.
Натаниэль то исчезал, то снова появлялся рядом, как хорошо одетая производственная необходимость. Сначала помогал Сэмюэлу сверять размеры досок. Потом пошёл с Коулом смотреть старые петли на воротах. Потом оказался у колодца рядом с Джебом. И всякий раз, когда Элеонора замечала его в каком-то новом месте, у неё возникало одно и то же раздражающе приятное ощущение: он не играл в помощь. Он действительно работал.
Это было очень неудобное качество в мужчине, который и без того слишком хорошо выглядел.
Она как раз стояла у овчарни, решая, сколько денег уйдёт на новую перегородку и надо ли сразу брать ещё двух маток или сначала дождаться, как пойдут эти, когда за спиной раздался голос Клары:
— Вот только не делай вид, что не смотришь.
Элеонора даже не повернулась.
— Я смотрю на забор.
— Конечно. Особенно когда забор держит на плече две доски и у него ледяные глаза.
Элеонора обернулась всё-таки.
Клара стояла рядом с яблоней, в одной руке тетрадь, в другой — огрызок яблока. Вид у неё был такой довольный, что хотелось дать ей особое задание где-нибудь в крапиве.
— Я, между прочим, замужняя женщина, — сказала Элеонора сухо.
Клара откусила яблоко.
— Это временно.
— Не смешно.
— Очень смешно. Особенно когда ты говоришь это, не отрываясь от мужчины, которому вчера чуть не приказала остаться.
— Я не приказывала. Я рационально распорядилась полезным человеком.
— Ну да. А полезный человек так на тебя смотрит, будто уже написал завещание в твою пользу.
Элеонора не выдержала и фыркнула.
— Твоя журналистская фантазия однажды доведёт тебя до плохой статьи.
— Или до отличной карьеры.
Они обе одновременно перевели взгляд в ту сторону, где Натаниэль спорил о чём-то с Коулом. Он стоял боком к ним, рукав рубашки закатан, одна ладонь лежала на верхней перекладине ворот. В солнце его тёмные волосы казались почти синими, а выражение лица — сосредоточенным и жёстким.
Клара вздохнула.
— Знаешь, в мою будущую статью я его всё-таки впишу.
— Попробуй.
— Я же не глупая. Я всё замаскирую. Просто напишу: «На ферме появился один мужчина, от вида которого хозяйка временно забывала, что у неё проблемы с крышей».
— Тогда я лично тебя утоплю в бочке для дождевой воды.
— Значит, материал будет ещё лучше.
Элеонора повернулась к ней.
— Клара.
— Что?
— Ты — ужас.
— А ты — женщина с великолепным вкусом, который отрицаешь из принципа.
— Иди к Фиби и спроси, сколько у нас ещё муки.
— Ты всегда так мстишь за правду?
— Только за лишнюю.
Клара ушла, бормоча что-то о цензуре, тирании и завистливых хозяйках. Элеонора осталась у овчарни, но ещё пару секунд смотрела в сторону Натаниэля, прежде чем заставила себя вернуться к делам.
После полудня она, наконец, добралась до сада.
Сад был тем местом, которое больше всего походило на тётушку Беатрис: старый, упрямый, слегка заросший, но не желающий признавать поражение. Яблони нуждались в обрезке. Груши — в подпорках. Смородина расползлась, как недисциплинированные родственники после похорон. Зато земля была хорошая. Тёмная. Живая.
