Закон против леди (СИ) - Арниева Юлия

Мэри кивала, впитывая каждое слово.

— Поняла, госпожа. Помешивать. Пока не почернеет. И запах.

— Главное — не передержи. Если загорится, если пойдёт дым, сразу снимай. Лучше чуть недожарить, чем спалить в уголь.

— А если спрашивать будут? Что я делаю?

Хороший вопрос. Я задумалась на секунду.

— Скажешь, что готовишь лекарство. Для больной хозяйки. Жжёный ячмень от желудочных хворей — старинное средство. Пусть думают что хотят.

Мэри кивнула, забрала мешочек с солодом и направилась к двери харчевни, но на пороге замерла и обернулась. Бледная, решительная, с тем выражением сосредоточенной храбрости, которое я уже столько раз видела на её лице.

— Я справлюсь, госпожа, — сказала она. — Не сомневайтесь.

И исчезла внутри. А я осталась ждать.

Это оказалось самым трудным. Стоять на улице, привалившись к стене соседнего дома, и ждать. Смотреть на дверь харчевни прислушиваясь к звукам изнутри.

Сюртук натирал плечи. Бинты, стягивающие грудь, мешали дышать полной грудью. Сажа на щеках зудела, и я то и дело ловила себя на желании почесаться, но нельзя: размажу, испорчу и без того ненадёжную маскировку.

Как же это утомительно быть тем, кем не являешься. Боятся оступиться, выдать себя случайным жестом, неосторожным взглядом, слишком высоким смехом. Нет. Это не для меня.

Сегодняшний маскарад — вынужденная мера. Отчаянный шаг отчаявшейся женщины. Но жить так постоянно, изо дня в день я не собиралась. Не смогла бы, даже если бы захотела. Рано или поздно я бы оступилась. И что тогда? Позор? Тюрьма? Бедлам для сумасшедших?

Мне хватало притворства и без мужского костюма. Каждый день в этом мире я играла роль: благовоспитанной дамы, кроткой жены, примерной аристократки. Улыбалась, когда хотелось кричать. Молчала, когда хотелось спорить. Опускала глаза, когда хотелось смотреть в упор и говорить правду.

Сколько можно носить чужие личины?

Мне нужны деньги, много денег, чтобы принадлежать только себе. Чтобы роль, которую я играю, была моим выбором, а не приговором, который вынес мне законный супруг.

И вот теперь я стояла у харчевни в мужском сюртуке с сажей на лице, и ждала, пока моя служанка обжарит горсть ячменя до черноты.

Безумие? Да. Но это безумие могло принести мне свободу.

Я собиралась продать секрет. Секрет, который в моём времени знал каждый студент-пивовар, каждый технолог на любом производстве. Чёрный патентованный солод — black patent malt. Зерно, обжаренное до угольной черноты, которое придаёт портеру его характерный цвет и горьковатый, почти кофейный привкус.

Здесь, в 1801 году, этого не знал никто. Местные пивовары варили портер по старинке, смешивая несколько сортов солода, добавляя патоку для цвета, иногда и вовсе подкрашивая пиво жжёным сахаром или чем похуже. Способ был дорогой, ненадёжный и давал нестабильный результат.

А я могла показать им другой путь. Простой и дешёвый.

Пятьсот гиней. Столько я собиралась попросить. Сумма, от которой у любого лондонского пивовара глаза полезут на лоб. Но если этот Таббс хоть немного соображает в своём деле, он поймёт: эти деньги окупятся за несколько месяцев. Чёрный солод позволит ему варить портер дешевле конкурентов. Захватить рынок. Разбогатеть.

Конечно, я отдавала себе отчёт: продав этот секрет, я теряла преимущество. Через год может быть через два, чёрный солод будет варить каждая пивоварня в Лондоне. Секрет расползётся, как масляное пятно по воде, и моё знание обесценится.

Но это было неважно.

Потому что чёрный солод — это только вершина айсберга. Только самый очевидный, самый простой секрет из тех, что хранились в моей голове.

Я знала о дрожжах то, чего здесь не знал никто. В этом времени пивовары считали брожение чем-то вроде божьего чуда, таинственным процессом, который то работал, то нет, в зависимости от погоды, фазы луны или настроения небесных сил. Они не понимали, что дрожжи — это живые организмы. Что их можно очистить, отделить от диких бактерий, которые портят пиво и превращают его в уксус. Что правильная культура дрожжей — это ключ к стабильному качеству, к пиву, которое не скисает в бочках, не превращается в кислую дрянь через неделю после варки.

Я знала о температуре. О том, что ферменты в солоде работают по-разному при разной температуре. Что шестьдесят два градуса дают больше сбраживаемых сахаров, а шестьдесят восемь — больше тела и плотности. Что термометр, простой ртутный термометр, который уже изобретён, но которым ни один пивовар здесь не пользуется, может превратить гадание на кофейной гуще в точную науку.

Я знала о пастеризации. О том, что если нагреть готовое пиво до шестидесяти градусов и выдержать полчаса, оно не испортится месяцами. Можно разливать в бутылки. Возить через океан.

Нет. Чёрный солод был мелочью. Ставкой в игре, которая только начиналась. Я продавала козырную шестёрку, оставляя себе всю колоду туз…

Запах ударил в ноздри раньше, чем я успела додумать эту мысль. Горький, похожий на горелый хлеб. А через мгновение изнутри донёсся грохот, будто что-то тяжёлое упало на пол. Потом женский визг. Затем хриплый мужской рёв, полный такой ярости, что слова сливались в сплошной поток брани.

Сердце ухнуло вниз и замерло где-то в животе.

Мэри.

Я уже сделала шаг к двери, когда та распахнулась, и наружу вылетела Мэри — растрёпанная, кашляющая и прижимающая к груди дымящийся свёрток.

— Сэр! — прохрипела она между приступами кашля. — Я… у меня… кажется, получилось!

За её спиной в дверном проёме возникла багровая физиономия и разразилась потоком брани такой цветистой и изобретательной, что я невольно запомнила пару выражений на будущее.

— Пошла вон! — орал он, потрясая кулаком. — И чтоб духу твоего здесь больше не было! Чуть заведение не спалила, ведьма!

Мэри, не оглядываясь, бросилась ко мне. Я схватила её за локоть и потащила прочь подальше от харчевни и её разъярённого хозяина. Вскоре мы свернули за угол, потом ещё за один. Только когда крики стихли вдали, я остановилась и повернулась к Мэри.

— Покажи.

Она развернула свёрток, внутри которого лежала горка чего-то чёрного, ещё горячего, пахнущего… Я наклонилась ближе, втянула носом воздух…

Кофе. Жжёный хлеб. Горький шоколад. И под всем этим знакомая, узнаваемая нота хорошо прожаренного солода.

— Дай сюда.

Я взяла несколько зёрен, растёрла между пальцами. Они крошились легко, с сухим хрустом, оставляя на коже чёрную, почти угольную пыль. Цвет правильный. Запах правильный. Чуть пережарено, на грани, ещё немного, и было бы углём, но для демонстрации сойдёт.

— Молодец, — сказала я, и Мэри расцвела. — Ты умница. А теперь нам нужно это измельчить.

Я огляделась. Переулок был пуст, только кошка шмыгнула в подворотню да где-то вдали скрипела телега. У стены валялось несколько булыжников, выворотившихся из мостовой.

Я выбрала два. Один плоский, широкий, размером с тарелку. Другой поменьше, с округлым краем, удобно ложившийся в ладонь. Ровнее положила большой камень, пристроила на него свёрток с обжаренным солодом, завернула края тряпки, чтобы зёрна не разлетались. И принялась дробить через ткань, методично постукивая верхним камнем по нижнему.

Пережжённый солод крошился легко, почти охотно. Сухой, хрупкий после огня, он рассыпался под ударами, превращаясь в чёрный порошок. Тряпка быстро почернела, пыль просачивалась сквозь ткань, пачкая пальцы и забиваясь под ногти.

Через несколько минут я развернула свёрток и осмотрела результат. Порошок получился неровный где-то мелкий, как мука, где-то покрупнее, попадались и целые осколки зёрен. Не идеально, но моей цели пойдет.

— Теперь кэб, иначе опоздаем, — сказала я, вставая и отряхивая колени.

Кэб мы поймали на Бетнал-Грин-роуд. Обшарпанную двухколёсную повозку с понурой лошадью и возницей, похожим на сушёную воблу.

— Парк-стрит, — сказала я, забираясь внутрь. — В Саутуарк. К пивоварне Таббса.

Возница кивнул, щёлкнул кнутом. Кэб тронулся, подпрыгивая на булыжниках.