Закон против леди (СИ) - Арниева Юлия

Мэри сидела напротив, всё ещё сжимая в руках корзинки. Лицо её было бледным, глаза тревожно поблёскивали.

— Госпожа, — прошептала она, хотя стук колёс заглушал любой шёпот, — что вы собираетесь делать? На этой пивоварне?

— Кое-что продать, — ответила я.

Она хотела спросить ещё что-то, но я покачала головой.

— Потом. Всё объясню потом. Сейчас слушай внимательно. Когда будем подъезжать к пивоварне, ты выйдешь раньше. За квартал, перейдёшь на другую сторону улицы и будешь ждать там. Не приближайся. Не смотри в мою сторону. Делай вид, что мы незнакомы. Когда я выйду из пивоварни, ты последуешь за мной, но держись на расстоянии.

— Но госпожа…

— Мэри. — Я посмотрела ей в глаза. — Это важно. Я должна появиться там одна. Мужчина, приехавший по делам. Не мужчина со служанкой — это вызовет вопросы. Поняла?

Она сглотнула. Кивнула.

— Поняла.

Кэб свернул на Саутуарк, и я почувствовала изменение в воздухе раньше, чем увидела пивоварни. Густой, плотный, обволакивающий запах варящегося сусла, горячего хмеля, бродящего пива. Запах, который въелся в мою память ещё в той, прошлой жизни, когда я работала на пивоварне.

— Стой, — сказала я вознице. — Здесь.

Мэри выбралась из кэба, бросив на меня последний тревожный взгляд. Я едва заметно кивнула, и она отошла, прижимая к груди корзинки.

— Дальше, — скомандовала я вознице. — До ворот.

Ещё минута тряски по булыжникам, и кэб остановился перед массивными деревянными воротами. Над ними висела вывеска «Пивоварня Таббса», золотые буквы на чёрном фоне, под ними изображение пивной бочки и снопа ячменя. По обе стороны от ворот тянулся высокий кирпичный забор, за которым поднимались закопчённые трубы, выбрасывающие в небо клубы пара.

Я расплатилась с возницей, вылезла из кэба и сразу увидела его. Билл Хокинс стоял у ворот, привалившись плечом к столбу. Он смотрел на меня, чуть склонив голову набок.

— Не опоздал, — сказал он вместо приветствия.

— Я всегда прихожу вовремя, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

Он кивнул. Оттолкнулся от столба.

— Идём. Хозяин ждёт.

Ворота были приоткрыты ровно настолько, чтобы протиснулся человек. Хокинс прошёл первым, я следом. И в одно мгновение оказалась в другом мире.

Двор пивоварни кипел жизнью. Рабочие катили огромные в рост человека бочки, гудящие утробным гулом при каждом обороте. Телеги стояли вдоль стены, гружённые мешками с зерном, и лошади переступали копытами, позвякивая сбруей. Где-то шипел пар, где-то лязгало железо, где-то грохотали цепи подъёмника. Запах здесь был таким густым, что его можно было резать ножом: солод, хмель, дрожжи, горячее сусло, всё вместе, всё сразу, наваливаясь и, заполняя, лёгкие до отказа.

Я шла за Хокинсом через этот хаос, стараясь не глазеть по сторонам слишком откровенно. Смотреть да, замечать детали обязательно. Но не как новичок, впервые попавший на производство. Как человек, которому всё это знакомо, привычно, почти скучно.

Кирпичное трёхэтажное здание, с узкими окнами и массивной дверью нависало над двором, как мрачный великан. Хокинс направился прямо к нему, не оглядываясь, уверенный, что я следую за ним.

Внутри было жарко. Жарко и влажно, как в бане. Пар клубился под потолком, оседая каплями на стенах и металлических поверхностях. Огромные медные котлы возвышались вдоль стен, каждый размером с небольшую комнату, и из них поднимались струи пара, несущие густой, терпкий аромат варящегося пива.

Потные, чумазые, с засученными рукавами и мокрыми от пота рубашками рабочие сновали между котлами. Кто-то помешивал что-то длинными деревянными вёслами, кто-то тащил вёдра, кто-то крутил вентили. На меня не обращали внимания, чужак в сопровождении Хокинса, значит, имеет право здесь быть.

Мы поднялись по узкой лестнице на второй этаж. Здесь было прохладнее и тише. Коридор, застеленный вытертым ковром, несколько дверей по обе стороны. Хокинс остановился у одной из них и коротко постучал.

— Войдите, — донеслось изнутри.

Хокинс толкнул дверь и посторонился, пропуская меня вперёд.

Кабинет был небольшой, но обставленный со вкусом или с претензией на вкус. Тяжёлый письменный стол у окна, заваленный бумагами. Книжные шкафы вдоль стен, забитые не книгами, а папками и конторскими книгами. На стене портрет какого-то важного господина в пудреном парике, наверное, основатель пивоварни или кто-то из предков. Пахло здесь табаком, чернилами и тем особым запахом старой бумаги, который бывает только в конторах.

За столом сидел человек.

Первое, что бросалось в глаза, — его размеры. Таббс был огромен. Не высок, а именно огромен, широк, массивен, будто его вылепили из того же теста, что и бочки в его подвалах. Тройной подбородок нависал над воротником, маленькие глазки тонули в складках жира, а пухлые, с короткими толстыми пальцами руки лежали на столе, как две розовые подушки.

Но глаза эти, утонувшие в жире, были острыми. Цепкими. Они впились в меня, едва я переступила порог, и я поняла: этот человек не так прост, как кажется на первый взгляд.

— Так вот он, твой немец, — сказал Таббс, обращаясь к Хокинсу. Голос у него был неожиданно высокий для такой туши, почти писклявый.

— Он самый, — подтвердил Хокинс. — Говорит, пивоварному делу обучен. Секреты какие-то знает.

— Секреты. — Таббс хмыкнул, откидываясь на спинку кресла, которое жалобно скрипнуло под его весом. — Все они знают секреты. А потом оказывается — одна трепотня.

Он перевёл взгляд на меня.

— Ну? Что молчишь, немец? Язык проглотил?

Я выдержала его взгляд. Шагнула вперёд, к столу.

— Я не люблю много говорить, — сказала я, старательно выговаривая слова с немецким акцентом. — Я люблю показывать. Дело лучше слов.

— О как. — Таббс приподнял густую, косматую бровь. — Показывать, значит. И что же ты собираешься мне показать?

Я достала из-за пазухи мешочек с чёрным порошком. Положила на стол перед ним.

— Мне нужен котёл, — сказала я, глядя Таббсу в глаза и старательно растягивая гласные. — Небольшой. И светлое сусло — то, из которого вы варите… как это… портер. Можете достать, да?

Таббс смотрел на меня с тем выражением, с каким мясник смотрит на тушу, прикидывая, сколько можно выручить. Маленькие глазки, утонувшие в складках жира, были острыми, внимательными, такие глаза не упустят ни единой детали.

— Хокинс, — бросил он, не поворачивая головы. — Найди парню котёл и сусла. Посмотрим, что он там собирается показывать.

Хокинс молча вышел. Мы остались вдвоём.

— Сядь, — Таббс кивнул на стул.

Я села. Не на край, а основательно, откинувшись на спинку, расставив ноги. Так сидят мужчины. Так сидят люди, которым нечего бояться.

Через минуту дверь открылась. Хокинс вошёл, неся небольшой медный котелок и глиняный кувшин.

— Сусло, — сказал он, ставя всё на стол. — Светлое.

Я встала. Взяла кувшин, понюхала. Сладковатый, чуть мучнистый запах. Светлое, почти прозрачное, золотистого оттенка.

Налила сусло в котелок примерно до половины. Развязала мешочек с чёрным порошком.

— Смотрите, — сказала я.

И высыпала часть порошка в сусло.

Чёрная пыль упала на поверхность и начала растворяться. Сначала медленно, потом всё быстрее. Золотистая жидкость темнела на глазах, стала янтарной, потом коричневой, потом тёмно-бурой. Я помешала ложкой, разгоняя порошок по всему объёму.

Через минуту в котелке плескалась жидкость цвета чёрного кофе. Густая. Тёмная. Непрозрачная.

Я подвинула котелок к Таббсу.

— Пробуйте.

Он смотрел на котелок, как на ядовитую змею. Потом на меня. Потом снова на котелок.

Медленно, осторожно, будто ожидая подвоха, он поднёс котелок к губам. Отхлебнул. Подержал во рту, причмокивая. Проглотил.

И лицо его изменилось.

— Проклятье, — выдохнул он. — Это же… это…

— Портер, ja, — сказала я. — Вкус, цвет, как это… — пощёлкала пальцами, — плотность. Всё, что нужно. Из светлого сусла и немножко порошка.